Искра.
Школа на следующий день встретила Кису, оглушительной, звенящей тишиной. Шепоты за спиной, быстрые, испуганные взгляды, которые тут же отводились, стоило ему повернуть голову. Но ему было плевать. Сквозь эту шелуху из чужих мнений он видел только одну цель.
Марьяну.
Она сидела на своем обычном месте у окна, на уроке литературы. Спина была прямая, взгляд прикован к параграфу, но по нервному движению ее руки, выводящей буквы, он понимал — она знает, что он здесь. Она чувствует его так же остро, как он ее.
Учительница, Анна Петровна, бубнила что-то про символизм в поэзии Блока. Воздух в классе был спертым и пыльным. Киса, не говоря ни слова, отодвинул стул возле Марьяны и опустился на него.
Марьяна не пошевелилась. Только пальцы сильнее сжали ручку.
Он развернулся к Марьяне, положив локти на парту, и тихо, так, чтобы слышала только она, прошипел:
— Долго ты собираешься меня игнорить?
Она сделала вид, что не слышит, продолжая смотреть в тетрадь.
— Я вчера Диану видел, — продолжал он, не отступая. Его голос был низким, без единой ноты просьбы. — Возле базы. Мне кажется она шпионила.
Марьяна замерла. Но все еще молчала.
— Я с ней поговорил. Объяснил, что будет, если она еще раз посмеет тронуть тебя или подойти к нашему месту.
— И что, пригрозил ей? Показал, какой ты крутой? — наконец, выдохнула она, не глядя на него. Ее голос был ледяным. — Решил все силой, как всегда?
— А что, по-твоему, с такими надо? Цветочки дарить? — он говорил сквозь зубы, стараясь не повышать голос. — Она из-за своей ебаной лжи чуть не угробила нас обоих! Ты хочешь, чтобы я ей спасибо сказал?
— Я хочу, чтобы ты отстал! — резко прошептала она, и в ее голосе впервые прорвалось напряжение. — Отстань, Киса! Я не хочу это слышать! Не хочу ничего знать про твои разборки, про Диану, про вашу дурацкую базу!
— А что ты хочешь? — он наклонился ближе, чувствуя, как закипает. Ее отстраненность ранила больнее, чем крики. — Хочешь, чтобы мы сделали вид, что ничего не было? Что я не валялся в блевотине, а ты не откачивала меня? Что ты не смотрела на меня с таким отвращением?
— Прекрати, — ее голос дрогнул.
— Нет, не прекращу. Ты выслушаешь. Я не трахался с Дианой. Никогда. Она подошла, я ее послал. Она врет. Мне плевать, веришь ты или нет, но это правда.
— Мне уже все равно, — солгала она, и он это понял. Понял по тому, как дрогнул уголок ее губ.
— Врешь, — бросил он безжалостно. — Ты не умеешь врать, Марь. У тебя на лице все написано. Ты сейчас ненавидишь меня не за Диану. Ты ненавидишь меня за то, что я заставил тебя бояться. За то, что ты увидела меня жалким.
Это было попадание в самую точку. Она резко повернулась к нему, и в ее глазах, впервые за этот день, вспыхнул живой, настоящий огонь. Не ледяное безразличие, а яростная, кипящая боль.
— Да! — выдохнула она, и шепот ее был обжигающим. — Ты был жалок! И мне было страшно! Я думала, ты умрешь у меня на руках, Кис! И я не знаю, что хуже — твоя ложь или то, что ты так просто готов себя уничтожить!
— Я не...
— ВСЕ! — она внезапно крикнула, срываясь с места. Стул с грохотом упал на пол.
В классе воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на них. Анна Петровна окаменела с указкой в руке.
— Лебедева, куда это ты? — слабо попыталась восстановить порядок учительница.
Но Марьяна уже шла к двери, отчаянно смахивая с глаз предательскую влагу. Она выбежала в коридор, хлопнув дверью.
Киса вскочил следом. В ушах стучала кровь. Все планы, вся осторожность — все улетело к черту.
— Кислов! Немедленно вернись на место! Это безобразие! — закричала ему вслед Анна Петровна.
Он не обратил на нее внимания. Он вылетел в коридор, захватывая густой, пропитанный запахом хлорки воздух. Пустой длинный коридор, освещенный тусклыми лампами. В его конце мелькнула знакомая фигура, скрываясь за поворотом.
— Марьяна! — его голос гулко отозвался от стен.
Он побежал. Догнал ее около запасного выхода, в глухом углу, куда не доносились даже звуки с уроков. Она пыталась открыть заевшую дверь, дергая ручку, ее плечи трепетали от сдерживаемых рыданий.
— Отстань! — крикнула она, оборачиваясь. Ее лицо было мокрым от слез. — Уйди!
Он не ушел. Он схватил ее за плечи и с силой, которой сам не ожидал, прижал к холодной кафельной стене. Она ахнула от неожиданности и попыталась вырваться, но его хватка была стальной.
— Я сказала, отстань! — повторила она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Была усталость. И боль. Та самая, что грызла и его.
— Нет, — прохрипел он, впиваясь в нее взглядом. Его тело прижимало ее к стене, он чувствовал каждую клеточку ее напряженного тела, слышал ее прерывистое дыхание. — Ты послушаешь меня. До конца.
— Я все уже слышала!
— НЕТ, НЕ ВСЕ! — он тряхнул ее, и их лбы почти соприкоснулись. — Ты видела меня слабым. И единственное, за что я цеплялся, единственное, что было реальным — это твои руки. Твой голос. Ты! Поняла? Мне было похуй на всех! На Диану, на Гену, на всю эту муть! Но на тебя — нет! Никогда на тебя не было похуй!
Она замолкла, смотря на него широко раскрытыми глазами. Слезы медленно текли по ее щекам. В ее взгляде была буря — ненависть, страх, и что-то еще... что-то, что он боялся назвать, но отчаянно надеялся увидеть.
Он не помнил, кто сделал первый шаг. Возможно, они двинулись навстречу одновременно. Возможно, это был он, ведомый слепым, животным порывом.
Его губы грубо нашли ее губы.
Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Горячее, яростное, соленое от слез. В нем было все — накопленные обиды, ревность, невысказанные слова, страх потери, гнев и та бешеная, неконтролируемая тяга, которую они так долго подавляли.
Она сначала застыла, потом ее руки вцепились в его толстовку, не то пытаясь оттолкнуть, не то притянуть ближе. Ее губы ответили ему с той же яростью, с тем же отчаянием. Они дышали друг другом, как утопающие, срывая с себя шелуху злости и непонимания, обнажая сырую, живую боль.
Он прижимал ее к стене, и мир сузился до точки — до вкуса ее губ, до запаха ее волос, до прерывистых всхлипов, которые смешивались с его хриплым дыханием.
Он оторвался, чтобы перевести дыхание, уперев лоб в холодный кафель над ее головой. Они оба тяжело дышали, их тела все еще вибрировали от только что произошедшего.
Она смотрела на него, и в ее глазах уже не было ни ненависти, ни льда. Было шокированное, испуганное понимание.
— Блядство... — тихо выдохнул Киса, осознавая всю глубину того, что только что произошло.
Искра, которую они так долго таили, наконец воспламенилась. И теперь было непонятно, что она сожжет дотла — все преграды между ними или их самих.