Ночной дозор.
Солнце, пробивавшееся сквозь заляпанное мухами окно, резало глаза, как осколок бутылки. Каждый луч был раскаленной иглой, вонзающейся в мозг. Киса, лежал на кровати и чувствовал, как его собственное тело предательски вибрирует мелкой, противной дрожью. В висках стучало, во рту стоял мерзкий привкус паленой пластмассы, желчи и стыда.
Стыд был самым сильным. Он грыз изнутри, острее любой ломки. Он вспомнил обрывки: гаражи, блевотину, ее голос, полный ужаса... и слезы. Рыдания, которые вылились наружу, как гной из вскрытого нарыва. Материнские слезы. Он сжал кулаки, но сил сжать их до хруста не было. Тело было ватным, предательски слабым.
Дверь в комнату скрипнула. На пороге стояла мать с тарелкой супа. Ее лицо было серым, глаза — заплаканными, но в них горела новая, стальная решимость.
— Встал, — произнесла она не громко, но так, что по спине пробежали мурашки.
— Ма... — начал он, но голос сорвался в хрип.
— Не мамкай. Ешь. — Она поставила тарелку на тумбочку. — Обещал. Слово дал.
Весь день прошел в полусне, в мучительном переходе от жара к ознобу. Он пил воду, пытался есть, слушал, как мама хлопочет на кухне, и каждый звук отзывался в его раскаленной голове пульсирующей болью. Но хуже боли было это давящее чувство — будто он сбросил кожу и теперь каждое прикосновение мира, даже воздух, было пыткой.
К вечеру физическое состояние немного стабилизировалось. Дрожь утихла, сменившись тяжелой, свинцовой усталостью. Но внутри зашевелилось другое, знакомое и опасное чувство — ярость. Не слепая, импульсивная, какая бывала обычно, а холодная, сконцентрированная. Ярость на себя, на Диану, на всю эту ебучую ситуацию. Ему нужно было двигаться. Куда-то идти. Иначе он сойдет с ума в этих четырех стенах.
Когда стемнело, он поднялся с кровати. Голова закружилась, но он уперся рукой в стену и переждал. Одел темные джинсы, черную зипку с капюшоном. В кармане нащупал зажигалку и пачку сигарет. Мать молча наблюдала из кухни, ее лицо было каменной маской. Она ничего не сказала. Не стала останавливать. Просто проводила его взглядом, полным немой тревоги.
— Я вернусь, — бросил он, не оборачиваясь, и вышел в подъезд.
Ночной воздух обжег легкие. Он закурил, затягиваясь так глубоко, что закашлялся. Но никотин медленно и верно возвращал ему ощущение реальности. Шаги были неуверенными, но он шел. Тяжело, как после долгой болезни. Он не осознавал, куда именно держит путь, но ноги сами понесли его туда, где был последний оплот его иллюзорной власти.
База была в полной темноте. Ни Мела, ни Гены, ни Хэнка. Только ржавые стены, пахнущие пылью, порохом и подростковым максимализмом. Он толкнул дверь — она с скрипом поддалась. Внутри было тихо и пусто. Словно и не было здесь ни дуэлей, ни крови, ни клятв.
Киса подошел к ящику, где хранились пистолеты. Проверка. Все на месте. Он потрогал холодный металл, и что-то дрогнуло внутри. Эта игрушка давала им иллюзию контроля. Иллюзию справедливости. Он с силой захлопнул крышку. Звук гулко раскатился по пустому помещению.
Именно в этот момент он услышал шорох снаружи. Тихий, осторожный. Не похожий на шаги бомжа или бродячих собак. Слишком аккуратный.
Все его чувства, притупленные ломкой и стыдом, мгновенно натянулись, как струны. Он замер, слившись с тенью у стены, и прислушался. Сердце, еще недавно еле перекачивавшее кровь, заколотилось с новой силой, посылая по венам адреналин.
За дверью кто-то был.
Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть.
И увидел ее.
Диана.
Она стояла в паре метров от входа, спиной к нему, и смотрела на фасад тира. Лунный свет падал на ее идеально уложенные волосы, на дорогую, не по сезону легкую куртку. В ее позе была нерешительность и в то же время навязчивое любопытство. Она медленно обходила здание, будто пыталась найти лазейку, заглянуть внутрь, понять, что же это за место, куда пропадают эти пацаны.
Внутри у него все оборвалось. Холодная ярость, которую он тащил с собой, как гирю, вдруг взорвалась ослепляющей вспышкой. Все сошлось в одной точке: его унижение, слезы Марьяны, мамин испуганный взгляд, эта ебучая ломка — и вот она, причина, источник заразы, стоит тут.
Он не помнил, как оказался снаружи. Просто шагнул из темноты и оказался позади нее.
— Ищешь кого? — его голос прозвучал низко и хрипло, без единой ноты вопроса. Просто констатация. Как удар тупым лезвием.
Диана взвизгнула и резко обернулась. Глаза ее расширились от удивления и мгновенно промелькнувшего страха. Но уже через секунду в них вспыхнул знакомый огонек.
— Ваня? — она сделала шаг к нему, пытаясь натянуть на лицо подобие улыбки. — Привет, как ты?
— Что ты тут делаешь? — отрезал он, не двигаясь с места. Он стоял, заслонив собой вход, и чувствовал, как по телу растекается знакомая, сладкая ярость. Она была лучше любой дряни. Она возвращала ему себя.
— Проходила мимо, — соврала она, слишком быстро. Ее взгляд скользнул за его спину, к двери. — Хотела посмотреть, что за место. Подумала, не тебя ли встречу. Хотела поговорить.
— Говори, — бросил он, скрестив руки на груди. — Только внятно. И без этого своего наигранного трепа. Слышишь?
Она фыркнула, нервно теребя прядь волос.
— Какой ты грубый, Киса. Всегда грубый. Я же просто проявила участие. А ты... — она сделала еще шаг, сокращая дистанцию. От нее пахло дорогими духами, от которых сейчас тошнило. — Я же волновалась за тебя.
— Заебись волновалась, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что она невольно отступила. — Разнесла по всей школе, что мы с тобой трахались. Это твой способ волноваться? Или ебнуться со мной в твоих фантазиях — это уже высшая форма заботы?
Ее лицо исказилось. Маска спала, обнажив злобу и уязвленное самолюбие.
— А что? Я тебе не нравлюсь? — ее голос стал визгливым. — Я не хуже этой твоей Марьяны! Она что, святая? Она тебе рот вытирает, как мамаша, а ты за ней, как щенок, бегаешь!
Он двинулся на нее. Не быстро, но с такой неоспоримой угрозой, что она отпрянула к стене.
— Повтори, — тихо сказал он, останавливаясь в полушаге от нее. — Про нее повтори.
Она испугалась. По-настоящему. Но страх, как это часто бывает, вылился в еще большую агрессию.
— А что, правда глаза колет? — выдохнула она, глядя на него с ненавистью. — Не понравилось, что все узнали, с кем ты спишь? Хотя... кому какое дело? Ты же все равно со всеми спишь. Почему я хуже?
— Мы с тобой ни разу не спали, — прорычал он, впиваясь в нее взглядом. — Ты сама подошла, я тебя нахуй послал. Ты запомнила? Или в твоей больной башке это преобразовалось в бурную ночь любви?
— Все равно! — крикнула она, отчаянно глядя на него. — Ты должен был! Должен был обратить на меня внимание! А ты... ты смотришь только на нее на каждом уроке!
— Да ты просто конченная мразь, — с холодным презрением произнес он. — Из-за твоих больных фантазий... — он не договорил, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Ему снова захотелось бить, крушить, уничтожать. Но бить ее — все равно что давить таракана. Мерзко, и руки потом мыть.
— А мне плевать! — закричала она в ответ, и в ее глазах блеснули слезы — злые, обиженные. — Плевать на нее! Вы все тут... вы все думаете, что вы какие-то избранные! У вас свой клуб, свои тайны! А на самом деле вы просто гопота!
Ее слова попали в цель. Он наклонился к ней так близко, что почувствовал, как она дрожит.
— Слушай сюда, стерва, — его шепот был страшнее крика. — Если я еще раз увижу тебя рядом с этим местом, если услышу, что ты продолжишь нести хуйню про Марьяну, про меня, или про кого угодно из наших... — он сделал паузу, давая словам просочиться в ее сознание. — Я тебе устрою, что ты будешь вспоминать этот разговор как самый последний в твоей жизни. Ты поняла меня? Ты станешь проблемой. А проблемы мы решаем.
Он выпрямился, глядя, как по ее лицу расползается страх. Настоящий, животный.
— А теперь катись отсюда. И запомни: ты ко мне не подходишь. Никогда.
Она постояла еще мгновение, дрожа, потом сдавленно всхлипнула, оттолкнулась от стены и побежала прочь, в темноту, спотыкаясь и не оглядываясь.
Киса смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в ночи. Адреналин начал отступать, сменяясь прежней усталостью. Он снова закурил, руки все еще слегка дрожали. Он прогнал ее. Но чувства облегчения не было. Было предчувствие. Предчувствие бури. Такая, как она, не отступит просто так. Она затаится и будет ждать. Или найдет нового союзника.
Он снова скрылся в темноте базы, захлопнув за собой дверь с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка. Внутри было так же пусто и темно. Но теперь он чувствовал это пустое пространство не как убежище, а как ловушку. Ловушку, которую они построили себе сами. И первый шаг к ее захлопыванию только что был сделан.