Немой крик.
Тошнота отступала, сменяясь леденящей пустотой. Киса сидел, прислонившись головой к липкой от грязи стене гаража, и смотрел в осколок зеркала.
Именно в этот момент скрипнула ржавая дверь гаража. Киса не стал поворачиваться. Похуй. Пусть хоть мусора пришли. Ему было все равно.
— Киса?
Голос заставил его вздрогнуть. Тонкий, знакомый до каждой интонации.
Он медленно, с трудом повернул голову. Она стояла на пороге, залитая сзади тусклым светом уличного фонаря. В руках она сжимала сверток — наверное, очередную партию бинтов и антисептиков для их безумных игр. Ее глаза, широко раскрытые, метнулись по помещению, выхватывая из полумрака Хэнка, который беспомощно развел руками, и других ребят, застывших в немом ступоре. А потом ее взгляд упал на него.
— Боже... Ваня... — ее шепот был полон такого ужаса и отвращения, что его снова затошнило.
Он попытался встать, оттолкнуться от ящика, но ноги подкосились, и он грузно рухнул на колени. Мир поплыл перед глазами.
— Убирайся к черту, — прохрипел он, отводя взгляд. Еще большего унижения он не мог вынести. Чтобы она видела его таким — разбитым, блюющим, жалким.
Но Марьяна уже шла к нему, решительно ступая по бетону, заваленному хламом. Она отбросила сверток и присела рядом.
— Что ты с собой сделал? — в ее голосе не было жалости. Был холодный, хирургический гнев.
— Я сказал, уходи! — он рывком попытался оттолкнуть ее, но рука не слушалась, движения были ватными и размазанными. — Нахуя ты здесь?
Она проигнорировала его слова, как всегда игнорировала его вспышки. Ее пальцы легли на его запястье, нащупывая пульс. Прикосновение было обжигающим. Киса дернулся, пытаясь вырваться.
— Не тро-гай меня! Ты же сама сказала... отстать... Вот я и отстал. Довольна?
— Довольна? — она резко подняла на него взгляд, и в ее глазах бушевала буря. — Я пришла потому, что Хэнк стребал с меня все нервы, рассказав, в каком ты состоянии! А ты здесь... здесь травишься, как последний... — она не договорила, сжав губы.
— А тебе какая разница? — он злорадно ухмыльнулся, чувствуя, как яд внутри него ищет выхода. — Ты что, моя мама? Или моя жена? Ни хрена ты мне не жена. И никогда не будешь. Ты просто... медсестра. Так что делай свое дело и вали.
Он видел, как ее лицо на мгновение искажается от боли. Но она не отступила. Ее пальцы сжали его запястье еще сильнее.
— Пульс нитевидный. Бредишь уже. Что ты принял? — ее голос снова стал твердым и деловым.
— Да похуй! Все равно ничего не чувствую... Ни-че-го! И тебя... тебя тоже не чувствую. Поняла?
Это была ложь, и он это знал. Ее прикосновение было единственным якорем в этом мутном, плывущем аду. Единственным, что казалось реальным.
Она наклонилась ближе, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее дыхание смешалось с его спертым, пропитанным дымом и алкоголем воздухом.
— Почему, Кис? Почему ты так делаешь? — в ее вопросе прорвалось что-то помимо гнева. Почти отчаяние.
И это его добило. Эта капля участия растопила лед внутри, выпустив наружу всю накопленную боль, ревность и непонимание.
— Почему? — он захохотал, и этот смех был похож на предсмертный хрип. — А ты спроси у себя! Почему ты так со мной? А? Вчера... вчера ты с этим ублюдком... смеялась... А на утро смотришь на меня, как на говно! Сказала «отстань»... Ты первая отстала! А я... а я что сделал? Ничего! Я же ничего сука не сделал!
Он пытался вырваться, но она держала его с силой, которую невозможно было ожидать от ее хрупких рук.
— Я ничего не делала с этим Сережей! — крикнула она в ответ, ее терпение лопнуло. — Мы просто разговаривали! А ты вломился, как умалишенный, все круша! А потом... потом эта Диана...
— При чем тут Диана? — он искренне не понимал.
— При том! — голос Марьяны сорвался. — Она всем рассказала, что вы... что вы с ней... Она в подробностях описала мне как вы трахаетесь блядь! Вся школа уже шепчется, не притворяйся конченным идиотом!
Киса замер. В его заплетающемся сознании медленно, как огромный ржавый механизм, начали поворачиваться шестеренки. Диана. Она подошла к нему, что-то ляпнула, он, злой после разговора с Марьяной, грубо послал ее. И все. Больше ничего не было. Никакой ночи. Никаких подробностей.
— Я... я с ней не... — начал он, но слова снова запутались. Его сердце заколотилось с новой, бешеной силой, гоняя по венам гремучую смесь из наркотиков, алкоголя и адреналина. — Она врет... Это все ложь...
Он попытался вдохнуть, но воздух не шел. Грудь сдавило тисками. Перед глазами поплыли черные пятна.
— Врет... — снова прошептал он, уже почти не осознавая, что говорит.
Прозрение было слишком сильным, слишком болезненным. Он так яростно отталкивал ее, злился на нее, а она... она просто поверила чужой, грязной лжи. И из-за этой лжи он сейчас здесь, на дне, в грязи и в собственной блевотине.
— Кис? Ваня! — он услышал ее голос, но он доносился как будто из-под толщи воды. — Дыши! Слышишь меня? Дыши!
Его тело затряслось в конвульсиях. Судороги сводили мышцы, выгибая спину неестественной дугой. Он чувствовал, как темнота накрывает его с головой, затягивая в бездну.
— Передоз! Помогите! — закричала Марьяна, и ее крик на мгновение пробился сквозь гул в его ушах.
Он чувствовал, как его хватают, куда-то тащат. Потом резкий укол в бедро. Боль, острая и отрезвляющая. Марьяна рылась в своем свертке, ее руки двигались быстро и точно, несмотря на дрожь. Она ввела ему что-то. Потом ее ладони легли на его грудь, и она начала делать непрямой массаж сердца, считая сквозь стиснутые зубы.
— Дыши, сука, дыши! Я тебе приказываю! — ее голос был хриплым, полным слез и ярости. — Ты не имеешь права! Не имеешь права так сдохнуть!
Он пытался. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ее лицо, бледное, искаженное страхом, было последним, что он видел, прежде чем сознание окончательно покинуло его.
---
Очнулся он от знакомого запаха. Дешевый одеколон, лук и что-то домашнее, уютное. Запах мамы.
Он лежал на своей старой кровати, в крошечной комнатке, заваленной хламом. Голова раскалывалась, тело ломило, как после сильной драки. Но самое ужасное было внутри — грызущее чувство стыда и опустошенности.
Он медленно повернул голову. Рядом, на краю кровати, сидела его мать. Ее глаза были красными от слез, а в руках она сжимала его руку.
Увидев, что он пришел в себя, она всхлипнула и прижала его руку к своей щеке.
— Ванюша... сынок... — ее голос дрожал. — Зачем? Ну зачем ты так? Что я тебе такого сделала?
Он не смог смотреть ей в глаза. Он уставился в потолок, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.
— Мам... — его голос был тихим и сиплым. — Ты... не виновата.
— Ты же обещал... Обещал, что больше не будешь эту дрянь употреблять! — она говорила не упрекая, а с безысходной болью. — Я на работе вкалываю, чтобы ты хоть что-то имел... А ты... ты в гаражах помираешь! Что с тобой происходит? Скажи мне! Что тебя может остановить? Что тебя спасти может? Я все сделаю!
Он закрыл глаза. Слезы, которые он пытался сдержать, хлынули ручьем. Они текли по вискам и капали на заношенную подушку. Он сжал мамину руку с такой силой, что кости хрустнули.
— Мам, я умираю... — прошептал он, содрогаясь от рыданий. — Ничто тут не спасет меня.
Она наклонилась над ним, обняла его, прижала его голову к своей груди. Он, гроза школы, палач с «Черной Весны», рыдал у нее на груди, как маленький мальчик.
— Обещай мне, — наконец сказала она, вытирая свои слезы и его. — Обещай, что больше не будешь так делать. Что не тронешь эту дрянь. Обещай, что будешь бороться.
Он посмотрел на ее измученное лицо, на глаза, полные любви и страха, и почувствовал очередной приступ жгучего стыда. Он испоганил все, к чему прикасался. Но здесь, в этой комнате, на этой кровати, оставался последний оплот чего-то настоящего.
— Обещаю, — выдавил он. Слова дались невероятно трудно. Но он сказал их. — Обещаю, мам. Больше не буду.
Он знал, что это будет нелегко. Демоны внутри никуда не денутся.