Глоток забвения.
Свинцовое небо, давившее на город с утра, к вечеру разразилось колючим, назойливым дождем. Капли стучали по подоконнику комнаты Кисы, выбивая нервный, раздражающий ритм. Ритм, который идеально совпадал с тем, что творилось у него внутри.
Он лежал на кровати, уставившись в потолок. В ушах стоял гул — отголосок вчерашней музыки, пьяных криков и собственного яростного вопля. Но громче всего звучал смех. Ее смех. Тот самый, дурацкий и радостный, который она дарила тому... Сереге. Этому белокурому ничтожеству с улыбкой идиота.
«Красавчик, между прочим».
Слова впивались в мозг, как заноза. Он сжал кулаки, чувствуя, как мышцы на предплечьях напряглись до дрожи. Ему снова захотелось ломать. Швырять. Кричать. Выбить эту картинку из головы — ее сияющее лицо, обращенное к другому.
———
А начиналось всё утром. Он увидел Марьяну одну у раздевалки, перед первым уроком. Всю ночь он провел в ярости, но где-то глубоко внутри копошилась мысль, что нужно что-то сказать. Объяснить. Как – он не знал. Слова давались ему с трудом, они путались и выходили не теми.
Он подошел к ней, постучав костяшками пальцев по металлу шкафчиков, чтобы привлечь внимание.
— Марь.
Она обернулась. Ее лицо было не таким, как обычно. Не спокойным и не насмешливым. Оно было закрытым. Холодным. Как будто между ними выросла невидимая ледяная стена.
— Что, Киса? — ее голос был ровным и безразличным.
Он почувствовал, как внутри все сжимается. Эта интонация... она никогда так с ним не разговаривала.
— Слушай... вчера... — он мотнул головой, пытаясь сформулировать. — Эта хуйня с тем клоуном... Не обращай внимания.
— На что именно не обращать внимания? На то, что ты чуть не разнес стену? Или на что-то еще?
— Ну, я... — он замялся, чувствуя себя идиотом. — Давай сегодня куда-нибудь смотаемся. Погуляем. Ты же не пойдешь к тому кретину опять?
Он сказал это с той самой дурацкой, натужной ухмылкой, за которой прятал неуверенность. Предложил так, как умел – грубовато, по-свойски.
Марьяна медленно закрыла свой шкафчик. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Нет, Иван. Никуда я с тобой не пойду.
Он застыл, не понимая.
— Чего? Почему?
— Потому что не хочу. Понял? — ее голос внезапно зазвенел сталью. В нем прозвучала такая неподдельная, острая неприязнь, что его будто ошпарили. — Отстань от меня. У меня нет ни малейшего желания гулять с тобой.
Она резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, оставив его в полном недоумении рядом с ее шкафчиком. Он стоял, чувствуя, как ярость и обида накатывают новой, свежей волной. Что это было? Что он такого сделал? Ну наорал... с кем не бывает? Они же всегда мирились. Она всегда его понимала. А теперь... «Отстань от меня». Эти слова резанули больнее, чем любое физическое увечье.
———
Вернувшись к настоящему моменту, Киса резко поднялся с кровати. Комната плавала в полумраке, повсюду валялись грязные вещи, пустые банки из-под пива, окурки. Воздух был спертым и прокуренным. Он подошел к столу, отшвырнул ногой валявшуюся на полу пачку сигарет и потянулся к заветной шкатулке, спрятанной под стопкой старых журналов.
Внутри лежало несколько самокруток, аккуратно свернутых Геной. Не просто табак. Специальная, крепкая смесь, от которой темнело в глазах и на время отпускало всех демонов. Рядом стояла недопитая бутылка дешевой водки. «Глоток забвения» — с горькой усмешкой подумал он. Забыть ее холодный взгляд. Ее слова.
Его пальцы, все еще дрожа от немой ярости, с трудом ухватили одну из самокруток. Он прикурил от зажигалки, сделав первую, глубокую затяжку. Едкий дым обжег легкие, заставив закашляться. Но почти сразу же по телу разлилась волна тяжелого, мутного тепла. Острые углы действительности начали сглаживаться. Образ ее сердитого лица поплыл, стал менее четким.
Он отхлебнул из горлышка бутылки. Водка обожгла горло, ударив в голову. Сочетание с дымом давало тот самый эффект — мир терял четкость, становился пластилиновым и податливым. Мысли, еще минуту назад метавшиеся как пойманные мухи, начали замедляться, путаться.
«Она сказала "отстань"».
Он снова затянулся, глубже, пытаясь затолкать эту мысль куда подальше. Почему? Почему?! Он же ничего такого не сделал! Ну обозвал я её пуделя... и что? Разве это преступление?
— Сука, — прохрипел он вслух, с силой выдыхая дым.
Он представил ее уходящую спину. Ее холодное лицо. Он сглотнул ком в горле и сделал еще один глоток. Водка лилась внутрь, разливаясь по жилам успокаивающим ядом. Тело становилось тяжелым, ватным. Хорошо. Так и надо. Чтоб ничего не чувствовать. Чтоб не помнить этот взгляд.
Он потушил самокрутку, с отвращением глядя на свои дрожащие руки. Нужно было двигаться. Делать что-то. Куда-то идти. Оставаться в этой комнате с призраком ее холодного голоса было невыносимо.
Он натянул свою куртку и вышел на улицу. Дождь все еще моросил, превращая вечерний город в размытую акварель. Он шел, не разбирая дороги, просто двигаясь вперед, чтобы заглушить внутреннюю бурю. Ноги сами понесли его к дому Марьяны. Он не знал, зачем. Что он скажет? Он уже пробовал говорить – и получил по самое не балуйся.
Он остановился напротив ее ворот, спрятавшись в темном проеме. Он стоял там, мокрый и злой, и курил одну сигарету за другой, вглядываясь в освещенные окна ее квартиры. Вот мелькнула тень. Ее? Или ее матери? Сердце бешено заколотилось. Какая-то идиотская, детская надежда, что она выйдет. Увидит его. Подойдет. И спросит: «Че ты тут стоишь, дурак?» И все встанет на свои места. И она объяснит, почему так резко обошлась с утра.
Но ничего не происходило. Только дождь стучал по железу крыш, да изредка проезжали машины, шинами шлепая по лужам. Ее окно оставалось темным. Она была там, за этой стеной, в своем мире, где ему, видимо, не было места.
Внезапно в голову полезли воспоминания. Не сегодняшние, а старые. Как она, стиснув зубы, промокала ваткой смоченной в спирте рваную рану после драки с Хэнком. Как смотрела на него, не с отвращением, а с каким-то странным, почти профессиональным интересом.
А он в ответ что-то бурчал, отводя взгляд, но внутри что-то ёкало от этого то ли упрека, то ли заботы.
Он швырнул окурок в лужу, где тот с шипом погас. Хватит. Стоять здесь, как последний лох, под дождем... это унизительно. Она сама сказала – «отстань». Что он тут делает?
Он развернулся и пошел прочь, ускоряя шаг. Ему нужно было продолжение. Нужно было добить себя так, чтобы не осталось сил даже на мысли о ней. Он направился в сторону заброшенного гаража, где они иногда тусовались, зная, что там обычно кто-то есть и всегда найдется, чем продолжить.
Гараж встретил его густым дымом и громкой, давящей музыкой. Несколько человек сидели в полумраке, передавая друг другу косяк. Среди них был и Хэнк. Увидев входящего Кису, Хэнк нахмурился.
— Кис, ты как? – осторожно спросил он.
— Замечательно, – с натянутой ухмылкой ответил Киса, скидывая мокрую куртку. – А что? Не похоже?
— Нет, – честно сказал Хэнк. – Ты же вчера уже... И сегодня, я смотрю, тоже.
— Как моя мамка, заебал уже, – Киса плюхнулся на разваленный диван и потянулся к самокрутке. – Давайте сюда, просветляться буду.
Он снова погрузился в знакомый ритуал. Затяжка. Глоток из чужой бутылки. Еще затяжка. Мир начал терять краски и формы, сливаясь в мутный поток.
Хэнк наблюдал за ним с нескрываемой тревогой. Он видел, как взгляд Кисы становится все стекляннее, как движения замедляются, как он погружается в себя. Он попытался снова заговорить.
— Киса, слушай... насчет Марьяны...
При ее имени Иван вздрогнул, как от удара током. Его лицо исказила гримаса боли и злости.
— Не говори мне о ней! Ничего не хочу слышать! Понял, блядь? Ни-че-го! Она сама сказала... — он замолчал, слова путались.
Он встал, пошатнувшись, и, не глядя ни на кого, побрел в самый темный угол гаража, где и рухнул на какой-то ящик. Тело было ватным, голова тяжелой. Мысли наконец-то отпустили. Была только тяжесть в конечностях и гулкая пустота в черепе.
Он сидел так, может, минуту, может, час, не ощущая времени. Потом его вырвало. Тело била мелкая дрожь. Было мерзко, пусто и горько.
Из последних сил он поднял голову. В тусклом свете, пробивавшемся из другого конца помещения, он увидел свое отражение в осколке разбитого зеркала, прислоненного к стене. Бледное, осунувшееся лицо. Пустые глаза. Тварь. Конченная тварь.
И самое ужасное, что даже сейчас, на самом дне, сквозь всю эту химическую бурю, сквозь тошноту и пустоту, он чувствовал ее. Забвения не бывает. Есть только временное отупение, за которое придется расплачиваться вдвойне. Утром. Когда трезвый рассвет покажет всю глубину этого падения и всю непреодолимость стены, что выросла между ним и единственным человеком, который когда-то смотрел на него без страха.