Первый яд.
Утро после той пьяной, пропитанной желчью и пивными парами вечеринки, было серым. Марьяна проснулась с тяжелой головой и таким же тяжелым камнем на душе. Отрывки воспоминаний всплывали обрывочно, будто сквозь туман: насмешливый взгляд Кисы, прилипшая к нему Диана, ее собственная попытка забыться с тем светловолосым пареньком... и затем — взрыв. Тот самый, когда Киса, с лицом, искаженным чистой, неразбавленной яростью, швырнул банку об стену.
Но был и другой, более свежий и неприятный осадок — от той самой попытки забыться.
После сцены с Кисой, пьяная и взвинченная, она почти побежала прочь, увлекая за собой растерянного Серегу. Они вышли на прохладный воздух, и он, видимо, воспринял ее порыв как приглашение к чему-то большему.
— Эй, успокойся, — говорил он, пытаясь обнять ее за плечи. — Ну и нрав у твоего друга.
— Он не мой друг, — буркнула Марьяна, отшатываясь. Ей нужно было остыть, прийти в себя. Они бродили по ночным улицам, она говорила что-то бессвязное, он кивал, но его взгляд все чаще залипал на ней, становясь настойчивее. Пиво и адреналин делали свое дело — мир плыл, и единственной твердой точкой была обида на Кису.
Он проводил ее до самого дома. Они стояли у ворот, в том самом месте, где обычно курил Мел.
— Ну что, — Серега улыбнулся той самой простой, незамысловатой улыбкой, которая час назад казалась ей милой, а сейчас — наглой. — Интересная тусовка.
— Да уж, — она потянулась к двери, чувствуя, как накатывает волна усталости и разочарования во всем мире.
И тут он наклонился, чтобы поцеловать ее.
Это было не нежно, не робко. Это было влажно, настойчиво и пахло дешевым пивом. Его руки схватили ее за бока.
Марьяна резко отпрянула, чуть не потеряв равновесие.
— Что ты делаешь? — ее голос прозвучал хрипло и резко.
— Ну, я думал... — он растерялся. — Мы же так классно...
Внутри у нее что-то оборвалось. Вся эта ночь, вся эта ложь и игра, и вот этот парень, который «думал», что за один вечер и несколько дурацких анекдотов он имеет право лезть к ней в рот.
— Ты можешь ни на что не рассчитывать. Понял? Ни-на-что. Я с тобой пошла, потому что заебали все эти ваши идиотские игры! А не потому, что ты такой уж неотразимый.
Его лицо вытянулось, глупое и обиженное.
— Ну, я же ничего такого...
— Именно. Ничего. Так что иди домой. И не звони мне.
Она резко повернулась, и не оглядываясь, скрылась во дворе. Ей было и стыдно, и мерзко. Стыдно, что использовала его, мерзко от его прикосновений.
Этот осадок был последней каплей в чаше отвратительного вечера. Она ушла слишком рано, чтобы видеть, как Киса, огрызнувшись, послал Диану. Для Марьяны картина была законченной и однозначной: он остался с ней.
И теперь, идя в школу, она куталась в тонкое осеннее пальто и пыталась убедить себя, что все это — ерунда. Что Киса — эмоциональный инвалид, его выходки не должны ее цеплять, а Серега — просто ошибка. Но цепляло. Каждая насмешка Кисы, каждый его всплеск гнева были доказательством, что она для него — не пустое место. И это было и пыткой, и наркотиком.
Школа встретила ее гулкими, знакомыми звуками. Но сегодня в этот гул вплеталась какая-то новая, тревожная нота. Марьяна заметила это сразу. Как только она вошла в раздевалку, несколько девушек из параллельного класса резко замолчали, переглянулись, а потом принялись шептаться, украдкой поглядывая на нее. Одна из них, Алина, смотрела с нескрываемым любопытством и... жалостью.
«Что случилось?» — пронеслось в голове. Она резко повернулась к зеркалу. Нет, все было в порядке. Но взгляды были такими, будто на ней было написано что-то постыдное.
Первым уроком была литература. Марьяна села на свое место, чувствуя себя стеклянной. Рядом плюхнулся Мел. Он выглядел помятым и невыспавшимся.
— Ты в порядке? — тихо спросил он. — Вчера ты резко свалила. А потом тот тип...
— Не напоминай, — буркнула Марьяна.
Мел кивнул, но его взгляд был бегающим, тревожным.
В этот момент в класс вошел сам Киса. Он вошел не один. Рядом с ним, чуть позади, скользила походкой пантеры Диана. На ней была темно-бордовая водолазка и юбка-карандаш, сидевшая на ней так безупречно, что казалось, она только что сошла с подиума. Киса выглядел уставшим и мрачным, но когда его взгляд скользнул по Марьяне, в его глазах на секунду мелькнуло что-то сложное — вина, злость, раздражение. Он грузно опустился на свое место, отгородившись от всех наушниками. Диана же, проходя мимо парты Марьяны, не улыбалась. Ее взгляд был пристальным, горящим каким-то внутренним огнем, почти фанатичным. Она смотрела на Марьяну не как победительница, а как соперница, чье упорство лишь разжигает ее одержимость.
И тут по классу прокатился новый, еще более настойчивый шепот. Марьяна уловила обрывки фраз: «...всю ночь...», «...видели, как они вместе...», «...Диана и Киса...».
Сердце у нее упало куда-то в ботинки. Она посмотрела на Мела. Тот сидел, уставившись в учебник, но его скулы были напряжены. Он все слышал.
— Мел? — тихо позвала она.
Он не ответил, лишь сжал кулаки.
Урок прошел в каком-то тумане. Марьяна не слышала ни слова о Блоке и его Прекрасной Даме. Ее мир сузился до спины Кисы, сидящего через два ряда, и до изящного затылка Дианы, сидящей впереди. Эта спина была непроницаемой, а затылок — самодовольным.
На перемене она не выдержала и, схватив Мела за рукав, потащила его в пустой кабинет химии.
— Что происходит? Что все шепчутся? — потребовала она ответа, запирая дверь.
Мел отвернулся, подошел к столу, стал вертеть в руках модель молекулы.
— Говорят... — он сглотнул. — Говорят, что после того, как ты ушла с тем... Серегой, Киса и Диана ушли вместе. И провели ночь у него.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как пары ртути. Марьяна почувствовала, как по ее лицу разливается жар, а внутри все становится ледяным. Теперь к обиде и стыду от истории с Серегой прибавилось новое, всесокрушающее чувство — предательство.
— Но... это же ложь! — выдохнула она. — Он же... он с ней общался, но...
— А кто знает, что было потом? — перебил Мел. — Мы с тобой ушли. Я видел, как они разговаривают у стены, а потом мне Гена позвонил по делу, и я свалил. Я не видел, чем это кончилось. А ее подружки уже вовсю трубят, что он «неотразим», а она «такая счастливая». Она сама эту байку и запустила.
— Почему? — прошептала Марьяна.
— Зачем ей это?
— Она в него влипла, по уши, — безрадостно констатировал Мел. — И она хочет его любой ценой.
Звонок с урока прозвучал для Марьяны как похоронный колокол. Она вышла из кабинета, чувствуя себя приговоренной. И тут ее ждал новый удар.
Диана, проходя мимо в сопровождении двух подружек, остановилась.
Она сделала шаг ближе, понизив голос так, чтобы слышала только Марьяна. Ее горячий, влажный шепот обжег кожу.
— Эй! Марьяна! почему ты не говорила, что твой друг настолько хорош? Знаешь, каков он наедине? — ее губы искривились в подобии счастливой улыбки, но глаза горели лихорадочным блеском. — Мы были вместе. Он привел меня к себе. И он... он был груб. И прекрасен. Такого у меня еще не было. Говорил, что я... особенная.
Марьяна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Слова были конкретными, детализированными, как удар ножом в самое сердце. Она не видела, чем закончился их разговор у стены. И теперь эта картина — Киса и Диана в его комнате, его руки, его прикосновения — с ужасающей яркостью встала перед глазами.
— Он... — Диана закрыла глаза на секунду, словно вспоминая что-то бесконечно дорогое. — Он был так хорош в постели. Такой сильный. Я до сих пор чувствую его укусы на своей коже.
Это было уже слишком. Марьяна отшатнулась, будто от удара током. Она не понимала почему её так злит вся эта ситуация, она ненавидела Кису и возможно ненавидит и сейчас, но что тогда с ней? Она смотрела на Диану, на ее сияющие, полные фанатичной веры глаза, и понимала — та говорит правду.
Она молча повернулась, открыла свой шкафчик с трясущимися руками. Предметы перед глазами поплыли. Она больше не слышала шепотов, не видела ухмылок. Она чувствовала только одно — глухую, бетонную стену, которая выросла между ней и Кисой. Стена из чужих слов, из лжи, которую она не могла опровергнуть, из чужого опыта, который теперь навсегда будет висеть между ними тяжелым занавесом. Как теперь смотреть ему в глаза? Как говорить о чем-то? Все будет отравлено этим. Всегда. В каждом его взгляде она будет искать следы той ночи. В каждой его грубости — подтверждение слов Дианы. «Он сказал, что я особенная». Эта фраза врезалась в память, как раскаленный шрам.
Марьяна захлопнула шкафчик с таким грохотом, что несколько человек вздрогнули. Она прошла по коридору, разгребая взглядами толпу, как льдина. Она чувствовала, как стена становится выше и толще с каждым ее шагом. Первый яд был пущен. И он не просто разъедал все изнутри — он возводил неприступную крепость непонимания, которую, казалось, уже не разрушить.