Новая.
Туманное утро после разговора будто стерло границы. Мир не перевернулся, не заиграл яркими красками, но давящая тяжесть в воздухе рассеялась. Марьяна шла в школу с ощущением хрупкого, но прочного перемирия.
Идиллию нарушил гулкий удар дверью в раздевалке. Все замерли, даже вечно бубнящий что-то под нос Мел поднял голову. В проеме стояла она.
Новенькая.
Её имя — Диана — классная руководительница произнесла с какой-то ноткой, но никто не слушал. Смотрели. Высокая, с идеально уложенными пепельными волосами, в дорогом, но не кричащем пальто, она держалась с холодным, почти отстранённым спокойствием. Её взгляд, светло-серый и оценивающий, медленно скользнул по классу, будто сканируя местность на предмет угроз и точек влияния.
Он задержался на Кисе.
Иван в этот момент развалился на стуле, закинув ноги на соседнюю парту, и с усмешкой что-то говорил Хэнку. Он почувствовал взгляд и обернулся. Усмешка не сползла с его лица, но и не стала шире. Она просто замерла, превратившись в маску. Его глаза, чуть прищуренные, встретились с её взглядом. Вызов? Интерес? Сложно сказать. Но молчаливый разговор между ними состоялся в ту же секунду. Диана чуть заметно кивнула, уголок её губ дрогнул в подобии улыбки, а затем она плавно отвела взгляд, как будто просто проверила время на исписанных похабщинами часах на стене.
Киса фыркнул и вернулся к разговору с Борисом, но уже без прежней расслабленности. В его позе появилась пружинистость.
Марьяна наблюдала за этой сценой со своего места, и что-то ёкнуло у неё под ложечкой. Не ревность. Скорее, тревога. Как будто в аквариум со сложившимся, хрупким балансом запустили новую, неизвестную рыбу с острыми зубами.
В кармане джинс завибрировал телефон.
Киса: Покурим на большой?
Она посмотрела на него через три ряда парт. Он уткнулся в экран, делая вид, что занят чем-то важным.
Марьяна: Ага.
---
Они стояли на заброшенной пожарной лестнице за спортзалом. Дым от дешёвой «Балканской звезды» Кисы смешивался с паром от дыхания.
— Ну, как тебе наше новое украшение? — спросил Киса, выпуская кольцо дыма в воздух.
— Смотри не ослепни, — съехидничала Марьяна, принимая у него сигарету.
Он хрипло рассмеялся.
— Да ну, нахер. Пластиковая какая-то. Смотришь на неё и представляешь, как она по ночам варится в рассоле из собственной значимости, чтобы с утра снова блестеть.
Марьяна фыркнула:
— В рассоле? Киса, это уже поэтично. Мел бы оценил.
— Мел сейчас только Анджелку видит, ему не до новеньких, — отмахнулся он. Потом помолчал и добавил уже без намёка на шутку: — Чё-то стремная она. Глаза ещё у неё такие. Как у рыбы в супермаркете.
— Понравилась, значит? — подколола Марьяна.
Киса посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула та самая, недавно обретённая уязвимость.
— Мне сейчас один человек голову морочит так, что мне не до других, — тихо и безразлично бросил он, глядя куда-то вдаль, на грязные школьные задворки.
Она быстро сделала последнюю затяжку и потушила окурок о железную перилу.
— Пойдём на географию? Старуха Коршунова опять истерить будет.
— А похуй? — Киса внезапно оживился. Старая, озорная искра вернулась в его глаза. — Давай свалим. Просто пройдёмся.
Марьяна колебалась секунду.
— Давай, — согласилась она. Риск быть пойманными казался сущей ерундой по сравнению с тем, что ждало их в душных стенах школы и в ещё более душном клубке их общих тайн.
---
Они шли по спящим послеобеденным улицам, где жизнь текла лениво и почти незаметно. Говорили о ерунде. О том, как Гена чуть не взорвал микроволновку, пытаясь разогреть пельмени в металлической миске. О новых стихах Мела, которые тот, краснея, прочёл Хэнку. Смеялись. Смеялась и Марьяна, и этот смех давался ей так легко, будто не было ни дуэлей, ни оскорблений, ни гаража, пахнущего кровью и страхом.
Проходя мимо палисадника у одного из старых, облупленных домов, Киса вдруг остановился. Среди пожухлой осенней листвы алели последние, почти отчаянные гвоздики.
— Постой тут, — бросил он и, не дожидаясь ответа, перепрыгнул через низкий заборчик.
— Ваня! — сказала ему вслед Марьяна, озираясь по сторонам.
Но он уже был на клумбе. Двумя щелчками больших пальцев он срезал три самых алых цветка. Его лицо в этот момент было сосредоточенным и абсолютно серьёзным, будто он не цветы воровал, а обезвреживал мину.
— Держи, — он протянул ей смятые в его крупной ладони гвоздики. — Чтобы... ну, чтобы не только дерьмо вокруг было. Типо извинятся же нужно поступками.
Марьяна взяла цветы. Колючее чувство вины за кражу смешивалось с чем-то тёплым и сладким, поднимаясь к горлу.
В этот момент скрипнула дверь дома, и на крыльцо вышла древняя, сгорбленная бабушка в стёганом халате.
— Ах вы, хулиганы окаянные! — взвизгнула она, хватаясь за сердце драматическим жестом. — Мой цветы воровать! Сейчас милицию вызову!
Киса, не теряя ни секунды, схватил Марьяну за руку.
— Бежим! — его голос сорвался на смех.
И они побежали. Сломя голову, сшибая с ног опавшие листья, сжимая ладонях друг друга и украденные цветы. За спиной гремели проклятия и угрозы вызвать ОМОН, но они уже не имели значения. Они неслись по пустынным переулкам, и Марьяна, задыхаясь от бега и смеха, думала, что давно не чувствовала себя такой... живой. А Киса, глядя на её раскрасневшееся лицо и смеющиеся глаза, думал примерно то же самое.
Они остановились только у её двора, тяжело дыша, из одежды на них словно выжали пот.
— Ну ты... отбитый, — выдохнула Марьяна, опираясь на колени.
— Сама... такая, — ответил Киса, проводя рукой по мокрому лбу.
Он проводил её до двери. Неловкое молчание повисло между ними, сладкое и напряжённое.
— Ладно... — начал он.
— Иван, — перебила его Марьяна. — Спасибо. Гвоздики это конечно... ну хороший вариант.
Он кивнул, глядя куда-то мимо неё, в стену.
— Да харош Марьяш, я ж это... ради извинений и всё такое. Ладно, до завтра.
Он развернулся и пошёл, засунув руки в карманы и выбросив на ходу окурок, которого у него ещё минуту назад не было. Марьяна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Когда она вошла в дом, на кухне стояла мать.
— Откуда цветы? — спросила она, и голос у неё был слишком ровным.
— Подарили, — уклончиво ответила Марьяна, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Кто? — мать не отворачивалась от раковины. — Не Мел же.
Марьяна вздохнула. Врать не было смысла.
— Иван. Кислов.
Сковородка с шипением съехала в мойку. Мать резко обернулась. Её лицо было искажено гримасой страха и отвращения.
— Кислов? Тот, про которого все говорят, что он наркоман и бандит? Ты с ним связалась? Марьяна, ты с ума сошла?!
— Он не наркоман! — вырвалось у Марьяны с такой силой, что она сама удивилась.
— Ага, конечно! Все видят, в каком состоянии он иногда в школе появляется! Все знают, чем он занимается! Ты что, совсем дура? Он тебя в гроб сведёт! Или... или хуже!
— Мам, ты его не знаешь! — голос Марьяны дрогнул от ярости и несправедливости. — Он... он сложный. Но он не монстр!
— Сложный? — мать язвительно рассмеялась. — Милая моя, у наркоманов не бывает «сложного» характера. У них бывает ломка и желание раздобыть дозу. И ради этого они на всё готовы. Всё! Ты для него — либо лёгкая добыча, либо кошелёк. Больше ничего!
— Молчи! — крикнула Марьяна, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Ты ничего не понимаешь! Ты всех под одну гребёнку! Он был сегодня со мной нормальным! Лучше, чем кто бы то ни было!
— Пока был! А завтра ему приспичит, и он тебя продаст за грамм этой дряни! Я не позволю тебе с ним общаться! Слышишь? Запрещаю!
— Ты не можешь мне запретить! — Марьяна выкрикнула это и, развернувшись, бросилась в свою комнату, захлопнув дверь так, что задребезжали стёкла.
Она упала на кровать, вся дрожа. Гнев бился о стены её сознания, смешиваясь с обидой. Они не понимают. Никто не понимает. Он — как ураган, да, разрушительный и хаотичный, но в его глазах бывает такая большая, человеческая боль, что невозможно просто отмахнуться. И сегодня... сегодня он был другим. Нежным. Смешным.
«Он не наркоман», — упрямо повторила она про себя, но где-то глубоко внутри зашевелился червячок сомнения. Она видела его в отходняках. Видела пустые глаза после какой-то дряни.
Но сегодня он был трезв. И он был... настоящим.
---
Киса шёл домой, но ноги несли его не в сторону квартиры, где он жил, а куда-то на окраину, к гаражам. В кармане была заначка — самокрутка с планом, припрятанная на чёрный день. Самый чёрный из всех его дней.
Он остановился, закурил. Дым обжигал лёгкие, но не приносил обещанного успокоения. В голове стоял образ Марьяны. Смеющейся. Испуганной, когда они убегали от бабки. Серьёзной, когда она говорила «спасибо».
Но сейчас, глядя на тлеющий кончик самокрутки, он понимал, что всё было не так. Она была чистой. Не в смысле невинности, чёрт побери, а в смысле... ясности. Она видела их всех насквозь — Мела с его вечными терзаниями, Гену с его манией контроля, Хэнка с его паранойей, и его, с его саморазрушительной яростью. И она не боялась. Она перевязывала их раны, смотрела в их грязь и не отворачивалась.
А он... он хотел её запачкать. Опустить до своего уровня. Чтобы перестать чувствовать этот стыд, эту разницу между ними. Чтобы её ясный взгляд перестал быть для него укором.
Но сегодня, когда они бежали вместе, и она смеялась, он почувствовал не стыд, а что-то другое. Что-то, от чего сжималось горло и хотелось творить ещё более идиотские поступки, лишь бы снова услышать как она кричит на него в порыве их ссор.
Он посмотрел на недокуренную самокрутку, на отраву, что должна была притупить всё это. Притупить и её образ.
С сильным, брезгливым проклятием он швырнул её на асфальт и втоптал в грязь.
Ему было хуже. Невыносимо. Но это была другая боль. Чистая.
А в это время, за тысячи километров от его мыслей, Диана, разбирая вещи в своей новой, слишком просторной комнате, листала школьный чат. Её палец остановился на аватарке — групповом фото, где запечатлены Киса, Мел, Гена и Хэнк. Она увеличила лицо Ивана Кислова. Хмурое, красивое, с животной харизмой.
«Интересно, — подумала она, и на её губах расплылась лёгкая, хищная улыбка. — Очень интересно».
Новая игра начиналась. И она уже знала, кого хочет видеть своим призом.