Безмолвный договор.
Воздух у моря был холодным и влажным, он впитывал в себя все звуки, делая мир приглушённым и нереальным. Марьяна сидела на большом камне, смотря на воду. Море было тёмным, как чернила. Она куталась в своё старое пальто, но холод шёл не снаружи, а изнутри — тот самый, что поселился в груди после того вечера в гараже.
Она слышала его шаги задолго до того, как он появился. Неровные, чуть шаркающие. Он шёл не так, как обычно — не той размашистой, уверенной походкой, что заставляла других расступаться.
Киса остановился в паре метров от неё, словно не решаясь подойти ближе. Он был бледен, под глазами — тёмные, почти фиолетовые тени.
— Я не опоздал, — тихо сказал он.
Марьяна молча кивнула, не отрывая взгляда от воды. Она чувствовала, как всё внутри нее сжимается в тугой, болезненный комок.
Он медленно подошёл и сел на противоположный конец камня, сохраняя дистанцию. Полметра, которые сейчас казались непреодолимой пропастью. Он не смотрел на неё, уставившись на свои руки, беспомощно лежащие на коленях.
Минуту, другую, царило молчание. Давящее, густое. В нём тонули все невысказанные слова, вся боль, всё ожидание.
— Я... — его голос сорвался, он прокашлялся и начал снова, тихо и без всякой своей привычной бравады. — Я не прошу тебя меня простить. Я знаю, что это невозможно. То, что я сказал... про твоего отца... — он сглотнул, и его горло дернулось. — Это самое подлое, что я делал в жизни.
Марьяна сжала пальцы в кулаки, спрятанные в карманах пальто.
— Зачем тогда пришёл? — её голос прозвучал ровно и холодно, как поверхность моря.
— Чтобы ты знала. Что я это осознал. Что я... — он замялся, подбирая слова, и это было для него так непривычно, — ...что я сожалею. Не о том, что меня заставили чувствовать себя дерьмом Гена и остальные. А о том, что причинил тебе боль. Конкретно тебе.
Он рискнул бросить на неё быстрый взгляд и тут же отвел глаза.
— Я всегда считал, что быть слабым — стыдно. А быть сильным — значит, не чувствовать ничего. Ты... ты разрушаешь всю эту мою хреновую философию. Ты самая сильная из нас, а чувствуешь... ты чувствуешь всё. И после того как я тебя... после моих слов... я понял, что я не сильный. Я просто больной ублюдок, который бьёт по больному.
Он говорил тихо, почти шёпотом. И в этой искренности, лишённой всякого позёрства, было что-то, что заставило Марьяну повернуть к нему голову.
— Почему? — спросила она. — Почему именно это? Почему папа?
Киса закрыл глаза, будто от физической боли.
— Потому что я видел, как это тебя задело. В тот самый первый раз, когда ты сама это говорила. Я увидел твоё лицо. И это... это было самое настоящее, что я видел в твоих глазах. Самая сильная боль. И когда мне самому стало невыносимо больно... я полез в самое сердце этой боли, чтобы ткнуть в него тебя. Как последняя сволочь. Я не оправдываюсь. Объясняю.
Он снова умолк. Словно выдохся. По его лицу было видно, что этот монолог дался ему дороже любой драки.
Марьяна медленно выдохнула. Лёд в груди понемногу начинал таять, сменяясь странной, щемящей жалостью.
— Я знаю, что такое боль, Иван, — сказала она, и он вздрогнул, услышав своё имя. — Я знаю, что люди, когда им больно, ломают всё вокруг. Но обычно они ломают вещи. Бьют стёкла. Ругаются. Ты... ты решил сломать душу. Мою.
— Я знаю, — прошептал он. — И я буду с этим жить. Всю жизнь.
Он достал из кармана пачку сигарет, привычным движением собираясь прикурить, но посмотрел на неё и замер.
— Можно?
Она кивнула. Он прикурил, и в холодном воздухе запахло табаком. Этот знакомый запах вдруг показался ей не таким уж отталкивающим.
— Мне не нужны твои извинения, — сказала Марьяна, глядя на то, как он курит. — Мне нужно, чтобы ты понял одну вещь. Ты не один в своей боли. Мы все здесь с разбитыми сердцами и поцарапанными душами. Мел — со своими стихами и неразделённой любовью. Гена — со своим грузом ответственности и страхом. Хэнк — со своей тревогой. А ты... ты со своей яростью. И мы держимся вместе не потому, что мы сильные. А потому, что в одиночку с этим сойти с ума можно.
Киса слушал, не перебивая, и в его глазах, обычно таких пустых или полых ярости, теперь плескалось что-то сложное — понимание, стыд, и та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал.
— Я не знаю, как... быть другим, — признался он, и это прозвучало как самое откровенное признание за весь вечер.
— Никто не знает, — ответила Марьяна. — Мы все просто пытаемся. И иногда облажаемся. Просто в следующий раз, когда тебе захочется кого-то ранить... особенно того, кто... — она запнулась, — ...кого ты, возможно, не хочешь ранить... вспомни этот вечер. Вспомни, как сидишь на холодном камне и чувствуешь себя последним дерьмом. Может, это остановит.
Он посмотрел на неё прямо. Впервые за весь разговор. И в его взгляде не было ни вызова, ни злобы. Была лишь усталая, бездонная искренность.
— Я буду вспоминать. Каждый день.
Он потушил окурок о подошву ботинка и швырнул его в сторону.
— Я не буду больше... употреблять, — сказал он неожиданно. — По крайней мере, попробую. Это... это не помогает. Становится только хуже. Мне нужен человек который заставит меня этого не делать, Марьяш... Понимаешь?
Марьяна смотрела на него. На этого взъерошенного, потерянного, жестокого и такого же раненого мальчика. И она поняла, что не может таить на него злобу. Не потому, что он этого заслужил. А потому, что её собственная душа устала от тяжести обиды.
— Я не прощаю тебя, — сказала она тихо. — Потому что прощение — это как-то громко и окончательно. Но... я принимаю твои извинения. И я даю тебе шанс. Один. Единственный.
Он кивнул, и в этом кивке была вся его надежда и вся его решимость.
— Спасибо, — прошептал он. И это слово, вырвавшееся у него, прозвучало не как формальность, а как нечто настоящее.
Он поднялся. Неловко постоял, не зная, что делать дальше.
— Пойдёшь? — спросил он, кивнув в сторону.
Марьяна тоже встала.
— Пойдём.
Они пошли рядом, не касаясь друг друга. Молчали. Но это молчание было уже другим. Оно не было тяжёлым или враждебным. Оно было мирным. В нём было понимание.
Когда они вышли на освещённую улицу, он вдруг остановился.
— Марьяна.
Она обернулась.
— Да?
— Больше я тебя никогда не обижу. Клянусь.
Он смотрел на неё, и в его глазах горела та самая, дикая и безрассудная решимость, с которой он бросался в драки. Только теперь она была направлена в другое русло.
Она слабо улыбнулась. Впервые за эти несколько дней.
— Не клянись. Просто не делай.
Он кивнул.
Они разошлись в разные стороны. Но что-то между ними изменилось. Словно был заключён безмолвный договор. Договор о том, чтобы дать друг другу шанс. Договор о том, чтобы попытаться быть лучше. И в холодном воздухе, пахнущем грозой и далёким дымом, этот договор казался хрупким, но бесконечно важным. Самым важным, что было у них в этой тёмной, запутанной истории.