Дым и зеркала.
Если хотите окунутся в атмосферу, советую включить песню «ASYAMF Topic — Уходил».
Прошло три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Каждую из них Иван Кислов чувствовал на себе, как пыль, осевшую в лёгких. Время потеряло свою упругость, растянулось в липкую, бесформенную массу. Оно текло то с противной медлительностью, то проносилось ураганом, за которым оставалась лишь выжженная пустота.
Он почти не появлялся в школе. Промотал уроки, слоняясь по улицам или гния в кровати слушая музыку.
Но сейчас музыки не было. Была только тишина, давящая на барабанные перепонки, и навязчивый, неумолчный звук в собственной голове. Скрип тормозов перед тем, как он сказал это. Глухой стук сердца Марьяны, который он, казалось, слышал сквозь пространство.
«...твоему папаше на той войне, где он сдох, наверное, трусливо скуля!»
Чёрт. Чёрт! Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя этот голос. Он не думал. Не хотел. Это вырвалось, как рвота, вся та грязь, что копилась годами — обида на мир, на себя, на всех, кто позволял себе быть слабым и при этом оставаться чище его.
Он вскочил с кровати, зашарил по карманам старой куртки. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Нашёл. Маленький, тщательно свёрнутый кулёк. Остатки. Он почти машинально раскатал его на журнальном столике, заваленном окурками, взял купюру.
«Слабак. Опять. Ты не можешь просто выдержать это. Просто перетерпеть».
Но терпеть было невыносимо. Ему нужно было забвение. Не кайф, нет. Ему нужно было исчезнуть. Превратиться в дым, который рассеется и не будет больше чувствовать этого жгучего, сосущего стыда где-то под рёбрами.
Он втянул порошок. Резко, глубоко. Сначала — знакомый химический привкус на языке, потом — волна тошноты, которую он проигнорировал. Он ждал. Ждал, когда мир начнёт плыть, когда острые углы сгладятся, а голос в голове, наконец, заткнётся.
И это случилось. Напряжение в мышцах начало отпускать, сменяясь приятной тяжестью. Мысли замедлились, потеряли свою режущую остроту. Он упал на кровать, уставившись в потолок.
Но забвение не пришло. Вместо него пришла она.
Её образ не растворился, а, наоборот, стал чётче, выпуклее. Он видел не ту Марьяну, которую оскорбил, а ту, что была до. Ту, что молча перевязывала ему плечо. Её пальцы, холодные и точные. Её сосредоточенное лицо, на котором не было ни брезгливости, ни страха. Только решимость.
«Ты ведь не для кайфа это делаешь, — сказал он сам себе, и его голос в пустой комнате прозвучал хрипло и глупо».
Он должен был извиниться. Не ради того, чтобы его простили. Чёрт с ним, с прощением. Он должен был сделать это потому, что иначе он окончательно превратится в того ублюдка, которым себя сегодня почувствовал. Это был не порыв. Это была необходимость. Последняя попытка остаться хоть немного человеком в своих глазах.
С мутной головой и ватными руками он нащупал телефон. Экран поплыл перед глазами. Он нашёл её номер.
Его пальцы замерли над клавиатурой. Что писать? «Прости»?
Он начал набирать. Стирал. Набирал снова.
Киса: Эй.
Ответа не было. Минута. Две. Он уже хотел швырнуть телефон в стену, как экран ярко вспыхнул.
Марьяна: Чего тебе?
Киса: Надо поговорить.
Марьяна: Считай, что поговорили.
Киса: Нет. Лично. Глаза в глаза.
Марьяна: У меня нет ни малейшего желания на тебя смотреть. Найди себе другую аудиторию для своих выходок.
Он чувствовал, как ярость, густая и тёмная, снова начинает подниматься в нем. Но на этот раз он задавил её. Это был его крест. Его вина. Он должен был глотать эту горькую пилюлю.
Киса: Я знаю. Я... чёрт. Я переступил. Слишком далеко.
Марьяна: Поздравляю с открытием. Телеграмма уже в пути.
Киса: Марьяна, пожалуйста. Только пять минут.
Марьяна: За пять минут ты обычно успевашь наговорить такого, что потом месяц отгребают. Хватит с меня.
Он закрыл глаза, чувствуя, как наркотическое опьянение начинает обретать горький привкус. Он был на грани. Ещё секунда — и он напишет какую-нибудь дичь, взорвётся, и дверь захлопнется навсегда. Но он снова сдержался. Впервые, наверное, за долгие годы.
Киса: Я не буду орать. Не буду ничего требовать. Просто выслушай. Пожалуйста. После этого я отстану. Обещаю.
Он не ожидал, что это «пожалуйста» так тяжело вытащить из себя. Оно застряло в горле колючим комом.
Прошло ещё пять мучительных минут. Он уже почти потерял надежду.
Марьяна: Завтра. После шести. У моря. Опоздаешь на минуту — уйду.
Он выдохнул. Глубоко. Так глубоко, что закружилась голова.
Киса: Хорошо. Я буду.
Он отбросил телефон. Миссия была выполнена. Он добился встречи. Но почему же на душе было так мерзко и пусто? Почему он чувствовал себя не героем, вымаливающим прощение, а пресмыкающимся, которого допускают к ногам господина лишь из милости?
Он подошёл к зеркалу, висевшему в прихожей. Из запылённого стекла на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах. Глаза пустые. Глаза наркомана, труса и подлеца.
«Какой бы я не был... я должен это сделать», — прошептал он своему отражению.
Но отражение ему не поверило. Оно знало правду.
Он с силой плюнул в зеркало. Слюна, густая и мутная, поползла по стеклу, искажая и без того уродливое отражение. Дым и зеркала. Вся его жизнь была дымом и зеркалами. И завтра ему предстояло посмотреть сквозь них в глаза единственному человеку, который видел его настоящего. И которому он, этот настоящий, оказался так омерзителен.