Тень.
В гараже на следующий день пахло старым дымом, химической горечью и свежей тревогой. Воздух был электрическим, и источником разрядов был Киса. Он не сидел на месте, перемещаясь от верстака к двери и обратно, его движения были резкими, птичьими. Глаза, темные и неестественно блестящие, метались по углам, выхватывая несуществующие движения.
Марьяна сидела на диване, пытаясь читать параграф по биологии, но слова расплывались перед глазами. Она украдкой наблюдала за ним. Вчерашняя почти что товарищеская шутливость испарилась, словно ее и не было.
— Ты чего как заведенный? — не выдержал Мел, откладывая гитару. Он выглядел получше, но в глазах все еще застыла усталая опустошенность.
Киса резко обернулся.
— Тихо, блять.
Он прислушался, замерши у двери. Его пальцы нервно барабанили по косяку.
— Слышишь?
— Слышу, что?, — проворчал Гена, не отрываясь от разборки патрона.
— За нами следят. Я чувствую.
Марьяна отложила учебник.
— Кис, никто не следит. У тебя уже паранойя началась? Успокойся, пока не наделал глупостей.
Он посмотрел на нее так, словно она только что предала его самым изощренным способом.
— Вы думаете я это на ходу выдумал?
— Я решила, что ты употребил какую-то дрянь и сейчас себя накручиваешь, — сказала она твердо, вставая. — Вчера все было нормально. Сегодня ты видишь тени на стенах.
— Вчера! — он истерично хохотнул. — Вчера мы успокаивали этого придурка! — он ткнул пальцем в Мела. — А сегодня этот придурок мог на нас всех пальцы навести, понимаешь? И за нами теперь вполне реально могут следить! Это не паранойя, это, блять, логика!
— Кис, Анджела ничего не поняла, — попытался вставить Мел, но его голос был слабым.
— Заткнись! — прошипел Киса. Он снова подошел к двери, приоткрыл щелочку и вгляделся в сумерки гаражного массива. — Вот... вот видишь? Там что-то мелькнуло.
Марьяна подошла к нему и положила руку ему на локоть. Жест должен был быть успокаивающим.
— Киса, дыши. Никого там нет. Это ветер, или кот, или...
Он рванул руку так резко, что она чуть не потеряла равновесие.
— Не трогай меня! Ты ничего не понимаешь! Вы все тут сидите, как слепые котята, а я один вижу, что происходит! Я должен за всеми следить! За тобой! За ним! За всеми!
Его голос срывался на крик. В глазах стояла настоящая, неподдельная паника.
— За мной не нужно следить! — уже на повышенных тонах ответила Марьяна. Ее собственное терпение было на исходе. — Я не маленькая девочка, и я не нуждаюсь в твоей опеке, особенно когда ты в таком состоянии!
— В каком состоянии? — он наклонился к ней, его лицо было искажено гримасой злобы. — В адекватном? В том, в котором я понимаю, что мы все в пизде? Ты думаешь, эта твоя медсестринская слюнявая доброта нам поможет? Нет!
— Слюнявая доброта? — ее голос задрожал. — Это я слюнявая, когда тебе плечо перевязывала? Это я слюнявая, когда тебя от твоих же демонов успокаивала? Это я слюнявая, когда вчера мы здесь все вместе...
— А что вчера? — перебил он ее, его взгляд стал ядовитым, целящимся в самое больное. Он видел, что может ее ранить, и в своем угаре хотел именно этого. — Что вчера? Сидели, шутили? Думаешь, это что-то значит? Ты здесь временно, сестричка. Пока тебе не станет так же страшно, как твоему папаше на той войне, где он сдох, наверное, трусливо скуля!
Повисла гробовая тишина. Даже Гена замер. Мел смотрел на Кису с ужасом. Марьяна застыла, словно ее окатили ледяной водой. Все ее тело обмякло, а в глазах отразилась такая боль, что, будь Киса в трезвом уме, он бы сгорел со стыда.
— Что? — выдавила она беззвучно.
Киса, опьяненный своей жестокостью уже не мог остановиться.
— Ты слышала. Он сдох, потому что был слабым. Не смог выжить. И ты такая же. Ты сломаешься при первой же настоящей опасности, и нам придется разгребать за тобой.
Слезы, которые она пыталась сдержать, хлынули ручьем. Они были тихими, горькими, от которых перехватывало дыхание. Она посмотрела на него — не с ненавистью, а с полным, абсолютным крахом всего, что она начинала чувствовать в его сторону. Вчерашний вечер, их шутки, его молчаливая поддержка — все это рассыпалось в прах.
Она не сказала больше ни слова. Развернулась и выбежала из гаража, прикрыв лицо руками.
— Марь! — крикнул ей вдогонку Мел и, не раздумывая, бросился за ней.
Гена медленно встал. Он подошел к Кисы, который стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустой дверной проем.
— Ты теперь совсем ахуел? — проговорил Гена с ледяным спокойствием. — Про отца? Ты знаешь, что для нее это...
— Отстань, — просипел Киса, но в его голосе уже не было ярости, только пустота и нарастающее похмелье совести.
Хэнк, молчавший до этого, лишь покачал головой с безмерным презрением и, кивнув Гене, вышел вслед за Мелом. Они пошли успокаивать Марьяну. Успокаивать ту, кого только что их же друг ранил так, как не ранил ни один враг.
Киса остался один. Он опустился на пол, прислонившись к стене. Он снова был один на один с тенью — только теперь эта тень была не снаружи, а внутри него, и она была гораздо страшнее.
...Марьяна не помнила, как бежала. Она просто мчалась сквозь грязные проходы, пока легкие не начали гореть огнем, а слезы не застилали весь мир. Она остановилась, прислонившись лбом к ржавой стене какого-то сарая, и дала волю рыданиям. Тело содрогалось от каждого всхлипа, а слова Кисы отдавались в ушах оглушительным эхом: «...твоему папаше на той войне, где он сдох, наверное, трусливо скуля!»
— Марь! Эй, постой!
Запыхавшийся Мел догнал ее первым. Он осторожно подошел, как к испуганной птице.
— Отстань, Мел, — выдохнула она, не поворачиваясь.
— Не отстану, — его голос был твердым, не таким, как вчера. Сейчас он был собран, и вся его энергия была направлена на нее. Он положил руку ей на плечо. — Идиот. Он полный идиот. Ты же знаешь, он несет хуйню, когда под чем-то.
Подошли Гена и Хэнк. Гена стоял поодаль, его молчание было красноречивее любых слов. Хэнк, нервно перебирая пальцами, проговорил:
— Он... он не думал, Марьяна. Это паранойя. Он сам не свой.
— Нет, — прошептала она, наконец обернувшись к ним. Ее лицо было распухшим и красным от слез. — Он думал. Он сказал то, что думает на самом деле. Что я тут лишняя. Что я слабая. Как... как папа.
Последние слова сорвались с дрожащих губ.
— Твою мать, — тихо выругался Гена, отводя взгляд. — Никто так не думает.
— А он? — она посмотрела на него прямо. — Он думает.
— Киса — ублюдок, — холодно констатировал Гена. — Мы все тут ублюдки. Но он сегодня перешел все границы. Это не оправдание, это факт.
— Он сам себе злейший враг, — добавил Хэнк. — Он сейчас там, на полу, сидит и, уверен, уже жалеет. Но это ничего не меняет. Мы с тобой. Мы — команда. Ты не лишняя. Ты — часть нас. Настоящая.
Гена взял ее за руку.
— Слушай меня. Мой отец — алкоголик и говно. А твой... твой был героем. И ты — сильнее всех нас, понимаешь? Ты держишь нас на плаву. Без тебя мы бы уже перерезали друг друга или просто сгорели. Ты наша совесть. И наш ангел-хранитель.
Он говорил это с такой искренней верой, что Марьяна невольно сжала его пальцы. Ее рыдания пошли на убыль, смениваясь глухой, выматывающей пустотой.
— Я не хочу его видеть, — тихо сказала она. — Никогда.
— И не надо, — тут же согласился Мел. — Пойдем, я тебя провожу.
Гена кивнул.
— Идите. Мы тут разберемся с этим... — он не договорил, лишь мрачно хмыкнул.
Мел молча снял с себя свой потертый шарф и протянул Марьяне.
— На. Вытри лицо. Холодно.
Она машинально взяла шарф и прижала его к лицу. Пахло табаком и чем-то металлическим, но в этой простоте был странный уют.
Мел, повел ее по направлению к дому. Они шли молча, и только через пару кварталов Марьяна тихо проговорила:
— Почему он так сказал про папу? Он же... он же ничего о нем не знает.
— Потому что он — раненый зверь, Марь, — устало ответил Мел. — А раненые звери кусают тех, кто пытается им помочь. Он знал, куда бить, чтобы было больнее всего. И он ударил. Это не значит, что он прав. Это значит, что он — мудак.
— Вчера все было иначе, — голос ее снова задрожал. — Мы шутили... он почти улыбался.
— Вчера он был трезв. Сегодня — нет. И его демоны вылезли наружу. Не оправдываю его. Ни капли. Просто... пытаюсь объяснить.
— Спасибо, что прибежал, — она посмотрела на него, и в ее глазах снова выступили слезы, но на этот раз — от благодарности.
— Дура, — он потянул ее в объятия, и она прижалась к его груди, чувствуя, как дрожит. — Мы же друзья. До последнего. И не слушай этого придурка. Ты — наша сталь. Просто он слишком тупой, чтобы это видеть.
Она глубоко вздохнула и отстранилась.
— Ладно. Иди. А то Гена один с ним не справится.
— Он справится. Гена умеет заставить слушаться, — Мел поправил рюкзак на ее плече. — Ты держись. Если что — звони. Примчусь.
Она кивнула и, развернувшись, скрылась. Мел постоял еще несколько минут, глядя на темное окно, потом с тяжелым сердцем побрел обратно в гараж. Он думал о том, как хрупко все, что они строили. И о том, что одна ядовитая фраза может разрушить больше, чем десяток пуль.
А в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, Марьяна снова плакала. Но теперь не только от боли. Теперь — от ясного понимания, что в этом аду, в который они сами себя загнали, есть те, кто готов бежать за тобой сквозь грязь и сумерки. И, возможно, это единственное, что еще держало ее на плаву.
***
А в нескольких метрах от гаража, притаившись за углом, неизвестный человек убирал в карман телефон. На нем было несколько отличных кадров: искаженное яростью лицо Кисы, и самое главное — Марьяна, выбегающая в слезах. Уголок губ незнакомца дрогнул в легкой, довольной улыбке.