Чужой.
Дорога домой была провалом в ничто. Марьяна бежала, не чувствуя под ногами асфальта, сжимая в кулаках подол куртки. В ушах стоял звон — то ли от ночной тишины, то ли от того звериного крика, что вырвался из Кисы. В ноздрях прилип запах гари, пота и крови — его крови. Она сжала руки сильнее, пытаясь стереть это липкое, предательское ощущение.
Дверь в дом открылась с тихим щелчком. В прихожей горел свет.
— Марьяшка, это ты? — голос матери донёсся с кухни, сонный и спокойный.
— Я, — выдавила Марьяна, скидывая ботинки так, чтобы не видеть подошвы.
Мать появилась в проёме, в стареньком халате.
— Где ты шляешься? Уже второй час.
— С Мелом гуляли. Засиделись, — Марьяна прошла мимо, не поднимая глаз, устремившись в ванную.
— Опять с этим поэтом? — мать вздохнула, но без злобы. Она привыкла. — Хоть поесть нормально успела? Может, разогреть?
— Я поела. Спать хочу.
В ванной она щёлкнула замком и уперлась ладонями в раковину. Вдох. Выдох. Подняла голову. В зеркале на неё смотрело бледное, чужое лицо с тёмными провалами вместо глаз. Она с силой тёрла руки под струёй ледяной воды, скоблила ногти. Вода становилась розовой. Кровь Кисы. Крики Кисы. Его взгляд, полный ненависти. «Убирайся к чёрту».
Она чуть не сломала кран, закручивая его.
В комнате Марьяна повалилась на кровать, не раздеваясь. Усталость накатила тяжёлой, чёрной волной, но мозг отказывался отключаться. Он лихорадочно прокручивал кадры. Мел с безумными глазами. Хэнк, которого трясло. Гена, прижимающий окровавленную тряпку. Иван. Киса.
Она почти не знала их до вчерашнего дня. Знакомство было обрывочным, как чужие фотографии в чужом альбоме. Мел, конечно, болтал о своих друзьях. Собирательный образ, который она сама себе нарисовала, был смутным: компания старшеклассников, с которыми он тусуется, «крутые пацаны», на которых он хочет быть похож.
Киса — Иван. Мел говорил о нём с восхищённым ужасом. «С ним лучше не связываться, Марь, он как спичка — вспыхивает от любого слова. Все его боятся. Но если он за тебя, то горы свернёт. Любит драться, курит как паровоз, и девки от него без ума. Говорит, любовь — для лохов». Она представляла его этаким тупым гопником. Но в гараже, в его глазах, была не просто злоба. Была какая-то дикая, отчаянная боль, которую он прятал за агрессией. И это было страшнее.
Гена. «Старший», — уважительно говорил Мел. — «Он всех держит. Умный. Жёсткий. С ним всегда всё ясно: можно или нельзя. Но с ним страшно, он как будто всё время на грани, просто маску носит». В гараже он был единственным, кто не распался. Его холодная решимость была почти пугающей. И этот взгляд на неё — оценивающий, тяжёлый.
Хэнк. «Мозг команды. Вечно всё продумывает, вечно всего боится. Но если Хэнк говорит, что дело — дрянь, значит, так оно и есть». В углу гаража он выглядел самым раздавленным, самым человечным. И в его глазах, когда он смотрел на неё, читалась не злоба, а тихая благодарность.
А теперь она знала их секрет. Самый страшный. И этот секрет пах кровью и порохом.
Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и коротким. Утро наступило серое, давящее. Марьяна шла в школу как на плаху. Каждый взгляд одноклассников казался ей испытующим. Каждый шёпот — обсуждением её ночной вылазки.
После уроков она механически направилась к тому самому гаражу на окраине района. Ноги были ватными. Сердце колотилось где-то в горле.
Внутри пахло затхлостью и вчерашним страхом. Они были все там. Мел сидел на ящике, не глядя на неё. Хэнк нервно теребил край куртки. Гена стоял прислонившись к стене, его лицо было каменной маской. А Киса... Киса полулежал на том же диване, лицо осунувшееся, землистое, но глаза горели прежним огнём. Повязка на плече ярко белела в полумраке.
— Ну что, сестра милосердия явилась, — сипло бросил он, едва она переступила порог. — Пришла за продолжением?
Мел поднял голову.
— Всё, Киса, заткнись. Она имеет право знать.
— Право? — Киса с трудом приподнялся, лицо исказила гримаса боли. — Какое, блять, право? Ты её, мудень, в наш сортир притащил, где мы по-большому шляем, а теперь она ещё и права качает?
— Иван, — тихо, но твёрдо сказал Гена. — Правило нарушено. Делать нечего. Теперь она в теме. Или мы решаем проблему, или ждём, когда её решат за нами.
— Проблему? — Киса язвительно усмехнулся. — Я вижу только одну проблему. Она.
Марьяна молча стояла, сжимая руки в кулаки. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, но снаружи была льдинкой.
— Рассказывайте, — сказала она, глядя на Мела.
И они рассказали. Обрывками, перебивая друг друга. Мел — о поэзии чести и справедливости. Гена — о находке в старом сарае, о силе, которая нужна, чтобы защищать свои понятия. Хэнк — о ритуалах, о секундантах, о том, как всё это вышло из-под контроля после первой же дуэли. О клубе «Чёрная весна».
Это звучало как бред. Как сценарий к плохому фильму. Но запах крови в ноздрях делал его жутко реальным.
— Вы... сумасшедшие, — вырвалось у Марьяны, когда они закончили. Она не смогла сдержаться.
Киса громко фыркнул.
— О, нашёлсЯ голос! А мы и не знали. Ну что, медсестра, напугалась? Сейчас побежишь в полицию тявкать?
Она медленно повернулась к нему.
— Если бы я хотела, я бы уже бежала. Но тогда твои друзья поехали бы вслед за тобой. Или ты один такой умный, что это понял, а они — нет?
Гена чуть заметно улыбнулся в уголках губ. Хэнк смотрел на пол, но кивнул. Мел выдохнул с облегчением.
Киса встал, превозмогая боль. Он подошёл к ней вплотную. От него пахло лекарствами, табаком и агрессией.
— Смотри мне, — он прошипел так, чтобы слышала только она. — Ты здесь чужак. Ты слабое звено. И если что... если хоть одна лишняя душа узнает... я тебя в говно сотру. Поняла? Не Мела, не этих мудаков. Тебя.
Его дыхание обжигало лицо. В глазах стояла та же дикая смесь ненависти и чего-то невыносимо ранимого, что и прошлой ночью. Марьяна не отступила ни на шаг. Она подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.
— Поняла, — её голос не дрогнул. — А теперь отойди. Ты мне воздух перекрываешь. И вчерашней кровью воняешь.
На секунду в гараже повисла гробовая тишина. Даже Киса, кажется, был ошеломлён. Затем Гена тихо рассмеялся — коротким, сухим, беззвучным смешком.
— Ладно, — сипло сказал он, обводя взглядом всех. — Пусть остается. Наша личная помойка при гараже. Только запомни, медсестра, — его глаза впились в Марьяну, — здесь ты не друг Мелу и не подруга кому-то там. Ты обслуга. Ты здесь для того, чтобы бинты менять и пасть держать на замке. Поняла? Как швабра. Услышишь лишнее — забудешь. Увидишь лишнее — выколешь глаза.
Он ждал, что она вспыхнет, заплачет, начнет оправдываться. Но Марьяна лишь подняла бровь, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, почти насмешливое.
— Угрозы уже закончились? Или
Это было последней каплей.
Её спокойствие, этот ледяной, всепонимающий взгляд сводили его с ума. Он привык, что от его криков съеживаются. А эта стерва смотрела на него, как на несмышлёного щенка, который тявкает из-за забора.
Киса резко, дергаясь от боли в плече, рванулся к своему рюкзаку, на ходу натягивая куртку.
— Идите вы все нахуй! — прошипел он, уже обращаясь не столько к ней, сколько ко всем сразу. — Особенно ты, Мел! Привел суку, которая будет теперь за нами следить!
— Кис, да успокойся ты, блять, — устало пробормотал Гена, но было поздно.
Киса, не глядя ни на кого, с силой пнул ногой старую банку с краской, та с грохотом покатилась по бетонному полу. Он толкнул дверь гаража так, что та с треском ударилась о стену, и вышел, оставив за собой вздох облегчения и тяжёлое, неудобное молчание.
Дверь захлопнулась, эхом отозвавшись в гробовой тишине.
Марьяна стояла, всё так же сжимая кулаки, но внутри всё дрожало. Эта вспышка бессильной ярости была страшнее любой драки.
Первым заговорил Хэнк:
— Не обращай внимания. Он... он всегда такой. Особенно когда ранен. Унижен, что ли. Ему нужно, чтобы все боялись. А ты... ты не испугалась. Он этого не переваривает.
— Да, — хрипло добавил Мел, наконец подойдя к ней. — Он привыкнет. Просто дай время. Он не плохой, просто...
— Просто ебнутый? — закончила за него Марьяна, и в углу её рта дрогнула усталая улыбка.
Гена, всё так же прислонившись к стене, коротко усмехнулся.
— Попадись ему сейчас на глаза — не привыкнет. Плечо забудет, а вот то, что ты его в гараже при всех опустила — нет. Сейчас для него ты враг номер один. Хуже, чем любой из тех, с кем он дерётся.
Она кивнула. Она это поняла. Поняла по тому, как он на неё смотрел. Это была не просто злость. Это было фундаментальное, почти животное неприятие. Она — угроза его мироустройству, его статусу. Она, девчонка, посмела не испугаться его, Кису, для которого страх других был кислородом.
«Он привыкнет», — сказал Мел. Но, глядя на захлопнутую дверь, за которой бушевала его слепая ярость, Марьяна с ужасом понимала, что не хочет, чтобы он привыкал. Потому что в этой ярости, в этом презрении была какая-то исковерканная, уродливая энергия, которая делала его... живым. И эта мысль пугала её больше, чем все его угрозы, вместе взятые. Она стала частью их безумия. И её личная война только что объявлена.