Первая кровь.
Пыль в гараже висела неподвижно, словно прислушиваясь. Сегодня воздух был иным — не пахло ржавчиной и старым маслом, а густо пахло грозой, металлом и человеческим упрямством. Четверо стояли в центре, образуя напряжённый квадрат. Мел, сжимавший в руках свою дурацкую тетрадь, как щит. Хэнк, прислонившийся к стене с лицом человека, который вот-вот станет соучастником убийства. И двое в эпицентре — Киса и Гена, смотрящие друг на друга как псы перед дракой.
— Итак, — голос Мела прозвучал неестественно громко, нарушая заговорщицкую тишину. — Претензия? Озвучь для протокола.
Киса стоял, расставив ноги, его любимая куртка болталась на нём, подчёркивая его. Взгляд был раскалённым, направленным прямо в каменное, непроницаемое лицо Гены.
— Претензия? — ядовито усмехнулся Киса. — Да никаких претензий, родной. Просто хочу понять иерархию. На словах всё решаем вместе. А на деле? — Он ткнул пальцем в Гену, будто тыкая дулом. — Ты, тащишь стволы. Ты знаешь, как их переделать. Ты решаешь, кому можно стрелять, а кому рано. Удобненько, блядь, выходит.
Гена не моргнул. Он медленно, с преувеличенным спокойствием, вынул из кармана пачку сигарет, достал одну, сунул в уголок рта, прикурил.
— Кто-то же должен тащить, — спокойно, с выдохом дыма, ответил он. — А ты только языком молотишь. «Справедливость», «Честь»... Красивые слова. А кто в прошлый раз чуть не спалил нас всех, устроив борьбу по бутылкам на глазах у пол школы? Я их, долбаёбов, потом отвлекал, пока ты геройствовал.
Киса дёрнулся, будто его хлестнули по нервам.
— То есть, я говно, а ты папа Карло?
— Я тот, кто думает, чем это кончится. А ты тот, кому просто скучно.
Хэнк оттолкнулся от стены, его лицо исказила гримаса раздражения.
— Пацаны, ебёте мозги! Решили же на словах да и хер с ним. Зачем это?
— Заткнись, Хэнк, — бросил Киса, не отрывая взгляд от Гены. — Свои советы оставь для шахматного кружка. Слова кончились. Твоя тетрадка, Мел, это для детского сада. А здесь, в грязи, правду решает вот это. — Он похлопал по заткнутому по пояс пистолету.
Мел шагнул между ними, его лицо было бледным, как бумага из его блокнота.
— Кодекс... Ты же сам...
— Какой нахуй кодекс, Мел?! — крикнул Киса, и его голос сорвался. — Ты слепой? Он уже строит из себя барича! Я вызываю. На лидерство. Здесь. Сейчас. По твоим же правилам, секундант, блядь!
— Правила, говоришь? — Гена медленно кивнул. — Хорошо. Принимаю. Хэнк, размечай.
Хэнк, бледнея, нашёл обломок кирпича и провёл им две кривые линии в десяти шагах друг от друга. Рука у него откровенно тряслась. Воздух стал густым. Казалось, само время замедлило ход, чтобы не пропустить ни одного мгновения, ни одного предательского вздоха.
Они встали спиной друг к другу. Мел, сжав так кулаки, что кости побелели, начал отсчёт. Голос его дрогнул на первом же слове.
— Раз... Два...
Гена стоял уверенно, его плечи были расслаблены, спина прямая.
— Три... Поворачивайся. Стреляй.
Они развернулись одновременно. И тут время сорвалось с цепи.
Киса был быстрее. Его выстрел грохнул первым, оглушительно-глухим, разрывающим барабанные перепонки в замкнутом пространстве. Пуля пролетела в сантиметре от виска Гены. Гена даже не дрогнул. Он не стрелял. Он ждал, его пистолет был опущен.
— Стоит, блядь, как вкопанный! — просипел Киса, его руки тряслись от адреналинового отката. — Чего ждёшь, сука?! Ждёшь, пока я тебе в башку вмажу?!
— Жду, когда ты успокоишься, — ледяным, ровным тоном ответил Гена. — Или всегда стреляешь с закрытыми глазами, как пьяный дед?
И тогда он поднял руку. Медленно, неуловимо, как механизм. Казалось, он целился вечность. Выстрел прозвучал не как оглушительный хлопок Кисы, а как сухой, аккуратный, профессиональный щелчок. Но последствия были ужасны.
Киса ахнул, его отбросило назад, как тряпичную куклу. Он упал на песок, хватаясь за левое плечо. Сквозь растерзанную ткань кофты и пальцы сочилась алая, живая кровь.
— Бляяядь! — Завопил Хэнк, подбегая к Кисе. — Ты попал в него!
Гена стоял неподвижно, с дымящим стволом в руке. На его лице не было ни торжества, ни страха — лишь холодное, пугающее осознание случившегося. Он не просто выиграл дуэль. Он пересёк черту, за которой начиналось нечто настоящее и необратимое.
— Он... он жив? — прошептал Мел, застыв на месте, его тетрадка бессильно упала на песок.
Киса скривился в гримасе, смеси дикой боли и всепоглощающей ярости.
— Ж-жив, ублюдок... Ах, сука... Горит, будто кислотой...
Хэнк упал на колени, пытаясь заглянуть в рану.
— Дай посмотреть... О, господи... Там всё в мясо... Пуля, кажется, внутри... Надо её... Надо врача! Скорая!
Слово «скорая» ударило по всем, как молотком. Они переглянулись в животном, паническом ужасе. Врач? Больница? Протоколы? Полиция? Родители? Это будет абсолютный, бесповоротный конец. Конец их «Чёрной весне», их братству, их дурацкой, но такой желанной свободе. Всё рухнет в одно мгновение из-за этой идиотской, никому не нужной разборки.
Паника, густая, слепая и липкая. Хэнк забегал по кругу, бормоча что-то невнятное. Гена наконец опустил пистолет, и его рука впервые за всё время дрогнула.
И в этот момент тотального хаоса, когда мир сузился до размеров стонущего от боли тела, взгляд Мела упал на кровь. На ало-багровую лужу, растекающуюся по рукавам знаменитой кофты Кисы. И в его голове, забитой стихами, романтическими идеалами о чести и красивой смерти, щёлкнуло. Трезво, ясно, безжалостной практичностью выживания.
Марьяна.
Не врач. Не скорая. Марьяна. Та, что с холодными, уверенными руками и горячим, преданным сердцем. Та, что в детстве собирала ему разбитые коленки и выковыривала занозы. Та, что не боится ни черта, ни дьявола, ни школьной администрации. Та, что может хранить секреты лучше, чем все они вместе взятые. Их единственный шанс спасти Кису.
— Я... я знаю, что делать, — тихо, но очень чётко сказал Мел.
Все трое обернулись на него, как утопающие на доску. В их глазах, полных ужаса, замерцала слабая надежда.
— Как?! — выдохнул Хэнк, почти плача.
— Не важно. Гена, сорви с него кофту, сделай жгут из чего угодно! Хэнк, не ной, найди чистую тряпку, свою майку, что угодно! Держите его здесь. Не давайте ему терять сознание. Я вернусь.
— Куда ты, блядь!? — резко, почти крикнул ему вслед Гена, и в его голосе впервые зазвучал неподдельный страх. — Мел!
Но Мел уже не слушал. Он не сказал им правды. Сказать — значит признать, что он впутывает в это Марьяну, грубейше нарушает их же первую главную клятву. Но что такое клятва перед лицом того, что твой друг может истечь кровью?
Холодный ночной воздух обжёг ему лёгкие, как кислота. Ноги сами понесли его по безлюдным, знакомым до каждой трещинки в асфальте улицам, к дому, где в окне на втором этаже, как спасительный маяк, горел свет. Свет в окне Марьяны.
Он бежал, и в такт его бешено стучавшему сердцу в ушах выбивало один и тот же мотив: «Прости, прости, прости...» Но это был не стыд. Это была молитва. Отчаянная молитва к ней, их единственному ангелу-хранителю с грязными крыльями и стальными нервами.