Стальные сердца.
Старый тир за гаражами стоял, как заброшенный храм.
Дверь — выбитая, окна заколочены досками, по углам — паутина и ржавая стружка. Внутри пахло пылью, потом, железом и каким-то затхлым адреналином, будто само место помнило, как здесь когда-то стреляли.
— Вот она, родимая, — сказал Гена, сплёвывая на пол. — Священная пещера.
Хэнк молча осматривал помещение, прищурившись, как будто проверял, с какой стороны его могут убить.
Мел шёл за ними, сжимая под подмышкой свой вечный блокнот, будто даже в аду не мог без слов.
А впереди всех — Киса.
Он двигался, как хищник, уверенный, что вокруг только добыча.
На нём был свой любимый чёрный с красным связанная в нитки кофта, пропахшая дымом и духами. В зубах торчала самокрутка.
— Гена, ты говорил, тут пусто, — пробормотал он. — А тут, мать его, музей оружейной славы.
И правда: вдоль стены стояли ящики, замотанные проволокой, поверх — выцветшие бумажки с печатями «Школа ДОСААФ» и датами семидесятых годов.
— Если сейчас из-под досок вылезет дед-инструктор с протезом, я не удивлюсь, — хмыкнул Мел.
— Не ной, поэт, — отозвался Киса. — Ты сюда стихи читать пришёл или историю творить?
Гена молча поддел монтировкой крышку ящика. Скрежет, глухой удар, запах масла и старого металла.
Внутри — два пистолета. Сигнальные, но тяжёлые, настоящие. С затворами, покрытыми налётом времени.
Момент замер.
— Настоящие , — выдохнул Хэнк.
— Почти, — Гена кивнул, вытащил один, проверил затвор. — Холостые. Но переделать — вопрос пары вечеров.
Киса взял пистолет в руки.
Он лёг в ладонь как будто туда и был создан.
Холодный, уверенный, живой.
Парень провёл пальцем по стволу, и в глазах мелькнул тот самый огонь, который в нём всегда горел перед дракой.
— Вот она, правда, — сказал он тихо. — Не слова, не лайки, не эти ваши жалкие школьные разборки. Просто щелчок, и всё ясно. Кто трус, кто мужик.
— Мужик, блядь, это тот, кто умеет думать, — буркнул Хэнк, но никто не слушал.
Мел подошёл ближе, почти заворожённый.
— Это безумие, — сказал он. — Но... красиво.
— Красиво, — повторил Киса. — Красиво, когда кровь на снегу. Когда воздух звенит от страха, а ты стоишь и не дрожишь. Это — жизнь. Всё остальное — жалкое существование.
Гена усмехнулся.
— Слышишь, как поёт? — Он взвёл курок. — Металл, мать его. Стальные сердца.
Хэнк нахмурился:
— Если кто-то узнает — нам же крышка.
— Если узнают, — отрезал Киса. — А не узнают — будут бояться.
Он направил пистолет в потолок и нажал на спуск. Щёлкнуло сухо, коротко, как укус. Эхо пошло по помещению, а потом — снова тишина. На лицах всех четверых — странное выражение. Смешанное. Восторг, страх, азарт.
— Всё, пацаны, пошло, — выдохнул Гена. — Назад дороги нет.
***
Они сидели на диване, между ящиков, с бутылкой дешёвого рома и коробкой патронов которые недавно сами сделали. Пар от дыхания поднимался к потолку, как дым молитв. Разговоры — сбивчивые, рванные.
— Надо придумать правила, — сказал Хэнк, ковыряя ногтём шов на джинсах. — Чтобы не как в подворотне. Чтобы с кодексом.
— Кодексом? — хмыкнул Киса. — Хочешь, я напишу?
Он взял мелкий гвоздь и процарапал на ящике: «Честь. Отвага. Без страха. Без пощады».
— Вот и всё. Четыре слова — весь кодекс.
Мел смотрел на эти слова как на откровение.
— А если кто-то нарушит?
— Тогда пуля решит, — ответил Гена.
Они переглянулись друг с другом. И никто не засмеялся.
Позже Гена нашёл старую мишень и выставил её у стены.
— Проверим, кто первый с яйцами.
Мел поморщился.
— Не начинай.
Но Киса уже поднялся.
— Я первый.
Он встал в центре, держал пистолет двумя руками.
Глаза прищурены, губы плотно сжаты.
— Если сдохну — не плакать.
Гена ухмыльнулся:
— Холостые же, идиотина.
— Всё равно. — Киса выдохнул. — Главное — звук.
Он нажал на спуск.
Выстрел.
Гулкий, будто сам воздух лопнул.
И в этот миг что-то изменилось. Как будто у всех четверых внутри щёлкнул выключатель.
Хэнк вскочил:
— Бабахнуло громко! Сука, уши заложило!
— Но жив, — засмеялся Мел, впервые искренне. — Поздравляю, Иван, ты официально идиот.
— Зато первый, — отозвался тот, улыбаясь. — Запомни этот момент, поэт. С него всё начнётся.
***
Они вышли из тира под утро.
Листва сыпалась лениво, будто кто-то наверху что-то высыпал .
Киса шёл впереди, подбрасывая пистолет в ладони. За ним — Гена, молчаливый, с сигаретой в зубах. Мел и Хэнк чуть позади, споря вполголоса.
— Мы реально это делаем, — сказал Мел. — Создаём что-то.
— Клуб, — бросил Гена. — Или братство.
— Название нужно, — добавил Хэнк.
Они остановились под фонарём. Мел посмотрел на Кису, на его осунувшееся лицо, на серую листву вокруг.
— "Чёрная весна", — сказал он. — Потому что только весна может быть чёрной, если в ней проливается кровь.
Киса медленно кивнул.
— Звучит, как стих.
— А будет, как пуля, — ответил Мел и засмеялся.
⸻
Когда они разошлись по домам, Марьяне приснился сон.
Будто снег пропитан порохом, а в небе над школой летят белые хлопья, похожие на пепел.
Она проснулась в холодном поту — и не знала почему.
Просто чувствовала: что-то уже началось.
Что-то, от чего потом не отмоешься ни водой, ни временем.