Я не позволю
назад пути нет. слишком поздно.
думать, надолго ли это, получится ли у нас сохранить первую школьную влюбленность и нравлюсь ли я ей…
что скажут остальные…
сейчас мне было плевать. плевать хоть на весь мир вокруг.
я люблю её. мы стали старше. но не по годам, а выросли в своих чувствах. и теперь за неё я готов бросить вызов своему самому большому страху.
пойти против сильнейшего зверя наших жестоких каменных джунглей. где действует один непреложный закон.
то, что начинают двое заклятых врагов,
заканчивает сильнейший.
берег реки. ледоход.
снежные обломки проносятся по течению быстро и словно торопят события. мысли. решения. нагнетают.
я смотрел на них, стоя на городской набережной, которая в этом полузаброшенном месте из асфальта переходила в землю и небольшой прибрежный склон.
представлял, что так же бежит и черная кровь в моих венах. закипает чем-то очень нехорошим и тёмным сейчас. и я полностью отключаюсь от внешнего мира… от себя, валерки филатова из десятой школы, который помогает носить сумки бабушкам, пинает мяч с друзьями во дворе и треплет по густой шее лохматого полкана у наших соседей на даче…
сейчас во мне просыпался монстр. зверь, который будет до смерти защищать свою любовь. в глазах которой
увидел животный страх.
у самого края льда, припорошенного снегом, стоял высокий парень в толстом зимнем плаще и меховой шапке.
сигарета снова во рту, искрит от сильной затяжки.
кащей выпускает изо рта дым, проходящий сквозь щель передних зубов, который тут же подхватывает речной ветер.
парень щурится от белоснежного и местами серого пасмурного неба, спрятавшего солнце за облаками.
он нервничает глубоко внутри и буквально дрожит от ярости. она пожирает его, уничтожает из самой середины, сводит с ума. это неконтролируемый огонь в руках обезумевшего дикаря, который готов махать факелом так сильно, что в конце-концов заставит полыхать эти джунгли и сожжёт самого себя заживо. но никто не знает, что он лишь хочет, чтобы люди его спасли…
он чувствует, как неизбежный момент самоуничтожения приближается. его буквально разрывает от безысходности. кащей никуда не может деться от этого чувства и этих отравляющих эмоций.
зависти, несправедливости, боли, слабости, ненависти
и слепой всепоглощающей ревности.
а я ощущал внутри только нарастающую огромную силу. я не мог увидеть её, прикоснуться, выпустить до этого момента. я не знал, насколько она велика. но я абсолютно точно чувствовал, что контролирую её. она мне подвластна.
железо. холод. сталь. твердость. несломимый стержень внутри. я даже не знал, позволит ли мне эта собранность и это напряжение двигаться, достаточно быстро реагировать и уходить от ударов.
но пасть в этом бою, по-настоящему роковом, серьезном, жестоком, страшном и смертельно опасном для меня я себе не позволю.
всё вокруг словно застыло, предвещая сегодняшнюю встречу двух ураганов. слишком долго я оставался в тени и боялся быть собой. время пришло.
слишком долго я смотрел ему в спину, ожидая, пока он докурит, словно я его уважаю и не смею обратиться первый, потому, что он — старший. но я чувствовал, что хочу отпускать свои вожжи одну за другой. слышать удары этого кнута, разгоняющего мою дерзость и распаляющего мое пламя.
и тогда я требовательно и нахально свистнул, совершенно не ожидая от себя и даже по началу сам испугался этого дерзкого и столь громкого звука, разлетевшегося над рекой и по всему дикому пляжу этой части набережной.
иначе с этим уродом я разговаривать не стану.
— эу! — добавил унизительно, строго и требовательно, словно обращаюсь к мелким чушпанам или скорлупе.
эта гнида отбросила бычок в реку и обернулась не сразу, как я и думал, зато улыбаясь абсурдно и насмешливо, своими растопыренными зубами. вот-вот готовый заорать на весь берег что-то оскорбительное и вызывающее обо мне или
о ней.
— надо же, поглядите! кто эт здесь у нас, такой смелый… — парень поправил рукава, словно собирается на встречу с ельциным в белый дом, а я просто принес ему сигареты в дорогу.
я не видел, но глаза его были красными. выражение лица и опущенный взгляд — совершенно нечеловеческим: в теле просматривалась лёгкая дрожь, в мимике — подрагивания и ухмылки одновременно жалости, сумасшествия и печали. но вся эта адская смесь была полностью перекрыта поволокой разгорающейся ярости и животного бешенства. стоит только коснуться и эта бомба разорвется.
я понимал, в каком он состоянии. и рукава он поправлял не просто так. хаотичные нервные движения были нелогичными. в области локтевого сгиба левой руки…думаю, здесь догадки о состоянии кащея ясны, учитывая бэкграунд персонажа, упоминаемый не раз в сериале.
я понимал, что эта драка может закончиться для него плохо. и не обязательно от моего рокового неосторожного удара.
я хотел биться честно. но мне было всё равно, позаботился ли об этом он для самого себя.
медлил я лишь в начале, ведь во мне понемногу тоже вскипала ревность и злость за вику. словно обидели и запугали меня. словно он домогался мою родную маленькую сестру…
— отвали от неё! — мой голос звучал по-настоящему мужественно, по-молодецки громко, бойко, храбро и эхом разнесся даже против ветра с того берега, поросшего деревьями.
берега диких зарослей, тех самых джунглей для животных, которые от простых людей отделяла эта бурная река.
неизвестно, как, но её всё-таки перешёл один из диких. и нашел своё место среди людей.
сейчас он стоял спиной к своему дому, вернуться в который его призывал внутренний хаос, бурлящий в венах и в его голове, затягивающий обратно, как это течение.
но он уже этого не чувствовал.
кащей усмехнулся, держа руки в карманах, всё время качаясь и наклоняясь, словно ему смешно от всей этой ситуации, будто бы он в цирке в первом ряду, где неумелого глупого тигрёнка избивают кнутом за каждое рычание от прикосновения старших дрессировщиков, но он продолжает откидывать уши и злобно шипеть, выпуская когти.
но кащей не понимал одного…
я зашагал ему навстречу, начав движение на секунду раньше его неспешного всхода под склон до пологой середины, где старая высокая трава словно черная проволока торчала из-под обледеневшего от влажности снега.
он не понимал, что драться с ним пришел не запуганный тигренок, потерявший родителей, а подросший молодой лев, незаметный стае раньше,
которой теперь готов забрать «трон» у любого вожака.
— а ты что, главный защитник тёлок у нас здесь? — крикнул уже с серьезной предъявой кащей, остановившись на своей фронтальной позиции ко мне.
я подошёл достаточно близко, показывая, что я его не боюсь. и посмотрел прямо в глаза, сжимая зубы, что желваки напряглись на моём непроницаемом суровом лице.
— …сам-то давно от неё от ворот поворот получил? — тише добавил парень, снисходительно наклонив голову, словно ему в какой-то момент стало меня жаль. словно я уже как напуганный до истерики пацаненок валяюсь у старших в ногах после хорошей трепки и молю о прощении с соплями вперемешку с кровью на снегу.
— она мой друг. и ты её обидел. — произнес я. это будут последние мои слова как пацана пацану. с этого дня с отшитым чушпаном никто не посмеет даже здороваться.
— смелый, да?
он словно спрашивал меня — «ты решил драться до последнего вздоха?»
— …да.
до первого вздоха моей победы.
— ты меня с бабами разговаривать не учи, скорлупа, — кащея просто разрывало от оскорбленности, но он все ещё не решался ударить первый. только стоял передо мной, выпятив грудь, планируя просто влегкую потренироваться на мне вместо груши.
— я не буду тебя учить, — я не отводил взгляда исподлобья от его затуманенного лица, предупреждая о своих самых серьезных намерениях отомстить ему за плохое обращение с викой и преподать урок.
в последний раз я как можно крепче сжал в кулак ладонь, которой недавно гладил ее белые тонкие косички…
— я здесь, чтобы выставить оценки.
мой резкий хук снизу между полок распахнутого плаща пришелся прямо в неготовый к атаке живот кащея под колючим свитером. это был ход хитрее напрямую пробитого пресса такого здоровяка — я ведь не сильнее старшего меня на семь лет пацана, но учеником адидаса я был куда прилежнее. тренировкам я посвящал не один час в день. и в быстроте своей, адекватности и юности никитос явно мне уступал. человек, который несколько лет жил в месте, где после одной кровавой драки все вокруг целуют тебе ноги, совершенно не понимал разницы между теми боями и дракой со мной.
здесь этот тюремный закон не будет работать никогда.
я. не. позволю.
ответный удар согнувшегося противника не заставил себя долго ждать и уже через пару каких-то секунд, пока я испытал первый испуг — снизу вверх прошел чётко мне в челюсть. замах у кащева был что надо, железный кулак, бешеная сила и отличная реакция. когда он не под черняшкойацетилированный опий — готовый к употреблению наркотик, который получают из маковой соломки в кустарных условиях. .
я едва устоял на ногах, хотя мой соперник ещё даже не разогнался.
— а-а, сученыш… — сквозь гул в голове после удара и хруст подвижной нижней челюсти, едва им не выбитой, я слышал, что он меня «оценил». и, наконец-то, начинает признаваться себе, что я могу быть серьезным противником.
губа моя была разбита, как и подбородок. от сводящей боли нижняя часть лица занемела, я чуть шатнулся и не мог понять, на месте ли вообще челюсть и сколько вылетело зубов. хотя я всё ещё был цел. «тыква крепкая», так однажды сказал мой дядя, когда я в семь лет упал с велосипеда.
кровь украсила мою руку, которой я ощупал лицо, закапала на снег и темную траву под ногами. я оскалился и взбешенными глазами продолжил следить за действиями врага, боясь пропустить следующий непредсказуемый выпад этого неадекватного чудовища. мысль о том, что я сейчас просто перестану за ним поспевать, потеряю сознание и буду забит насмерть, лишь промелькнула у меня в голове, кольнув в груди. но убегать мне не позволяли ноги.
и мое сердце, которое с болью сжималось, заставляя меня внушить себе, что где-то там, на набережной, за моей спиной стоит белинская, в белом фартушке и гольфах с лентами в косичках. и сейчас я не пускаю его к ней. и кроме меня, на всем белом свете, в этом жестоком городе — заступиться за нее больше не кому.
— посмотри на себя, а… думаешь, встанешьсойтись в спарринге, рукопашном бою, драке один на один по честному, проверяя силы и достоинство соперников. со старшим один раз — тя уважать начнут? бояться? — кащей начал обходить меня, но я не двигался с места, лишь готовясь к новому выпаду. я хотел снова ударить первым. я чувствовал эти силы.
— тёлок лучших получишь, статус? — он остановился. — здесь, пацан, так не бывает. — перевел дыхание и вдруг сделал шаг слишком близко ко мне, словно мы просто разговариваем и не опасны друг для друга. — здесь думать надо. головой.
и, сбив меня с толку на эти пару секунд, кащей жестоко и не по-мужски врезал мне коленом в низ живота. часть чуть ниже самого сильного участка пресса.
чтобы я, согнувшийся почти до земли, что пришлось сесть на кортыприсесть на корточки., слушал его из такого унизительного положения.
было ужасно больно. стреляющая, колкая боль — мне даже захотелось тихо заскулить. но она так же быстро и потухла, потупев и словно растекаясь пятном на поверхности моего живота.
от этого и подступающей, действительно, пацанской обиды и злости, я перестал жалеть себя. беспокоиться о травмах, здоровье, увечиях и внешнем виде.
я отпустил своё чудовище.
выиграв момент, поднявшись резко вполоборота, я нанес удар локтем интуитивно в воздух, чтобы хотя бы напугать его дерзостью и заткнуть, но, удача — попал прямо в затылок кащея.
это был тот самый момент, когда координация парня начала испаряться, как тающий под каплями горячей крови снег…
я понял, что бить в скрытое толстым слоем одежды туловище — бесполезно и всю силу нужно направить в голову. поэтому в ещё один удар, последовавший незамедлительно, я вложил всю свою злость, обиду и силу, чтобы этот урод почувствовал боль и страх в десятки раз сильнее, что испытывала в его мерзких руках она, не в силах убежать и вырваться.
и когда он упал сначала на бок, а потом, вскочивший слишком резко, не успел подняться, застанный мной врасплох — мне сорвало крышу.
ненависть и ярость моего врага достигли пика именно в тот же момент. когда он почувствовал, что я начинаю его побеждать.
правая рука, которой я бил не всегда правильно, как учили наши пацаны-тренеры с секции бокса, уже здорово болела, не все пальцы сжимались крепко, попадая в крепкую часть головы вместо болевой точки. но я продолжал наносить удары, один за одним.
просто залез сверху, схватил кащея за ворот плаща, чуть ли не жаждя удушить его одеждой. глаза мои уже видели нечеткую картинку из-за проступающих слез. но, поверьте, это не были слезы слабости, жалости, беспомощности или обиды…
я чувствовал, что сейчас я наполняюсь самыми сильными эмоциями в моей жизни. сейчас я становлюсь мужчиной. взрослым человеком, а не одним из старших пацанов со двора. я, честно говоря, и не думал об улице и моем месте в группировке в этот момент…
это было мое дело. мой долг. моя месть. мой личный враг и обидчик дорогого мне человека из моего собственного мира.
помощи района, разборок старшаков, советов зимы, поддержки друзей и какой-то власти на улицах я тогда совершенно не хотел…
то, что я смог его победить, казалось, сделало меня сильнее всей улицы. разумеется, так думал только я.
но, когда мои бесконечные бездумные удары в месиво из его лица, уже прикрываемого предплечьями в защите, прекратилось… я понял, что мне этого достаточно.
быть сильнее всех для самого себя. чтобы только я один знал, на что я действительно способен ради своих установок и принципов. я не хочу быть самым сильным для существования по пацанским или уличным законам, доказывать свою силу другим, занимать какое-то высокое место.
я хочу быть с теми, кто меня понимает и готов отвечать за меня головой. быть сильным вместе с ними в любой момент.
я остановился, постепенно слыша свое остервенелое жесткое дыхание с надрывом и рычанием все отчётливее, не видя своей окровавленной руки, зубов и страшного оскала.
я сдержался. я гораздо сильнее, чем когда-либо себе представлял.
…спустя пару секунд мой взгляд с пеленой слез от ветра и холода наткнулся на что-то блестящее на снегу, рядом с кащеем.
это был циферблат.
я тут же понял, кому принадлежат эти часы. я переключился на них моментально, потушив свою ярость, пытаясь сглотнуть кровь со слюной саднящим от мороза пересохшим горлом, и поднялся на ноги.
в голове у меня мысли сменяли одна другую: как именно они к нему попали, сговор ли это, подлог, клевета, скандал или воровство классического карманника? и настолько ли всё серьезно у кащея снова, что сейчас в любой момент за ним может приехать милиция прямо на этот старый пустырь?
он забрал их у того мальчика, брата старшака разъезда. избил его, напав со своими шакалами в курилке во время дискотеки. я не знал, что он в тот день тоже был там. как и мы с викой.
и что с того самого дня в нём и зародилась эта ненависть и возгорело желание нас уничтожить.
в какой-то момент я, стоя над ним, лежащим без движения на снегу, всё ещё прикрывающим голову рукавами, наверное, чтобы я не видел сумасшествие и ужас поражения и беспомощности состояния на его лице, понял: в моих руках находится власть. жизнь и положение этого человека. я могу уничтожить его, изменить всё, опустить и разрушить систему, в которой он жил.
я сжал горячей окровавленной рукой ледяной металл корпуса и ремешка.
за спиной моей в эту же секунду послышались голоса и топот подоспевших пацанов.
за ними с другой стороны сразу на склон выбежали блатные — парни кащея, в черных куртках адидас. но никто не решался подойти к нам ближе, чем на десять метров.
все замерли, не понимая, я ли лежу на снегу, укрывшись руками в немом стоне и крике безумия? и что здесь на самом деле произошло, раз я остался жив?
думать долго у меня времени не было. но мне и не пришлось. решение само абсолютно уверенно возникло в моей голове.
— расход, пацаны!
кто из группировок выкрикнул это — я не понял.
я замахнулся из-за плеча и бросил часы далеко в реку. с быстрым диким течением, сносящим заснеженный лед и заставляющим его таять с каждым метром пути эта вражда навсегда уносилась прочь…
эта власть мне была совершенно не нужна. как и кому-либо ещё. ни нашим, ни разъездовским. я отстоял себя и вику и показал, что я настоящий правильный пацан. со своими принципами, сильнее принятых законов того или иного мира, в котором я живу.
ни один человек не должен решать судьбу другого.
я не хочу быть тем, кто подставляет, сдает и обвиняет, чтобы отомстить или повысить свой статус. иметь уважение только из-за собственной физической силы, улицы или компании друзей, в которой я нахожусь.
и я никогда не допущу этого с теми, кто мне дорог. это мой выбор. я сделал его своей головой и подписал свой закон раз и навсегда. как она меня и учила, а я просто этого не замечал…
вика научила меня делать свой собственный выбор и слышать внутренний голос сердца.
— кто ещё захочет бросить мне вызов — с ним будет то же самое! — я развернулся к толпе пацанов с разных улиц, не глядя ни на кого конкретного своими зелёными глазами раненого волка из-под растрепанных кудрявых волос. поднялся на дорогу со склона берега реки, сплюнул сгусток крови, чувствуя, как боль успокаивается.
и молча, в полной тишине, с гордостью и полным чувством уважения к самому себе сурово прошел мимо всех остальных.
и с этого момента все знали: этот странноватый одиночка способен насмерть загрызть любого вожака и умереть за свою свободу.
и свою семью.