Космос
после всего, после этого тяжёлого дня, той сумасшедшей драки, я был полностью опустошен. и не помню, как добрел до этого района. на волочащихся по земле ногах, в потрёпанной распахнутой куртке, висящей на мне мешком, и с абсолютно пустой головой. с гулом и одновременно тишиной внутри…
на улице уже было темно, снег шел хлопьями и тихо-тихо опадал на заледеневшие сугробы.
словно облегчение и невесомость укрывали тонкой теплой пеленой мою закаменелую жестокую душу.
да, я выбрал быть справедливым и честным, я не сделал ничего против своих принципов, за что бы мог себя ненавидеть или о чем жалеть.
но мне просто надо было встряхнуться и отпустить это.
отпустить.
это больше не моя война. его безумство — не моя проблема и ответственность. он может делать что угодно и мне не будет до этого дела до тех пор, пока он не тронет моих друзей и её.
район, по которому я едва брел, был её.
я остановился напротив той самой арки, где она мне отказала.
я так больше не могу.
я наклонился к ближайшему сугробу, сгреб двумя руками горку мягкого пушистого снега и сурово и по-партизански протер им лицо. сейчас я почувствовал, как слегка болит мое тело, мышцы рук и плеч — особенно. и когда капли талой воды начали испаряться — кожу лица сильно защипало, будто каждая снежинка впилась острыми краями.
ссадины. я потревожил засохшие корочки, смыв грязь и кровь, и теперь лишь пара алых капелек проступили на местах удара: на нижней губе, по линии роста волос и самое болезненное место — скула. там боль отдавала прямо в кости лица. в нос и лоб. наверняка, лёгкое сотрясение — сейчас кому угодно меня будет завалить очень легко.
но я совершенно не ожидал, что это почти случится так скоро и руки, обхватившие меня,
будут руками вики.
девушка догнала меня в той самой арке, уже под фонарем, у входа.
снег валил стеной, что не видно соседних зданий. на улице было невероятно тихо и спокойно.
она обняла меня без слов, только шмыгая и сдерживая плач.
хвостик с ленточкой и белым бантиком как у принцессы замаячил перед моим лицом, я сбивчиво положил ей на плечи свои сбитые руки.
я ведь сначала даже не понял, что это она, а не мстители с улиц, которые пришли меня прикончить, втихую, как крысы.
— ви-ика… — словно в приятном сказочном и сладком сне я нежно обнял белинскую, даже не прижимая, уверенный по началу, что она — видение и тепла ее я не почувствую. это лишь облачко в форме ее, быль, галлюцинация, фантазия, а меня уже, должно быть, нашли у той реки без сознания и везут в больничку…
маленькая беловолосая голова с бантиком отстранилась от моей груди и холодный нос уткнулся мне в ключицу. тонкие руки крепче обвили шею.
— я думала, они тебя убьют… — какой-то невнятный девичий писк раздался в правое ухо и через пару секунд я услышал всхлип. и понял, что это действительно вика.
выбежала ко мне, едва завидев мою темную шатающуюся фигуру в окне. и что она правда чуть ли не плачет, обнимает меня. всего избитого.
честно говоря, мне так казалось, хотя умывание снежком и радость от объятий с ней придали мне сил и я стал даже выглядеть лучше, зарумянелся. у холода есть замечательные целебные качества…
— какие-то девочки там сказали, что вы пошли на драку, но я… я никого не знаю, и…
— ну, не бузи, — я улыбнулся и попытался обнять ее чуть ощутимее, чтобы она хотя бы различила это сквозь дубленку. что я не совсем умираю от своей дуэли, пушкин недоделанный.
вцепилась ведь в меня капканчиком, не пошевелиться…
— порядок… не убили, живой, — я пытался сформулировать свои чувства в слова, будто разучился говорить после удара в челюсть, лишь бы она перестала переживать здесь и сейчас. — дай вздохнуть, задушишь… — я расцепил её руки и опустил, сжав в своих. мои на удивление были невероятно тёплыми, поэтому я взял на себя долг ее согреть.
едва стоящий на ногах, с сотрясом, побоями и синяками, первая моя мысль была — не дать ее рукам замёрзнуть эти десять минут, на которые ей разрешили выйти «вынести мусор»…
ради бога, все уже закончилось, чего сейчас истерить?
девчонки…
— больше ни с кем не разговаривай, ладно? — сейчас я хотел просто ее обнимать, а не выслушивать пустые теперь беспокойства и заставлять ее снова проживать эту тревогу и свои мысли о моей смерти и опасения за свою безопасность.
поэтому я уверенно накрыл ее спину рукой, на белый бантик на затылке положил свою ладонь и прижал ее голову к груди. вновь заметил ту ленточку в спущенном хвостике. и почему-то с улыбкой ее коснулся.
— он сказал, что я буду общая… — тихо-тихо, под страхом и стыдом вика тяжело произнесла эти слова снова. словно нас подслушивают и говорить громче смертельно опасно.
я знаю, что она не могла до сих пор ни с кем поделиться столь сильными эмоциями и переживаниями девушки… об этом не принято даже упоминать, слух — что искра для пропитанного керосином фитилька разрушенной жизни…
ей совершенно не на кого было положиться. а говорить об этом мне, пацану, ей было всё же очень и очень стыдно. но она знала, что я всегда буду на ее стороне и никому не позволю и пальцем тронуть ее честь. даже близко подойти с намерениями ухаживаний. даже смотреть на неё как на девушку в моем присутствии.
ее страх и слезы пробудили во мне ещё больший инстинкт охранного пса-убийцы. когда я понял, что всё это для них значит…
несмотря на мои «жалобы», белинская упорно продолжала не замечать меня, живого, теплого, рядом с ней, прямо перед ней, а только сдавливала, как подушку или одеяло. наверное в них она кричит и льет слезы, когда ей плохо… и просто не верит, что я сейчас действительно рядом. и никуда не уйду, пока она не успокоится и не почувствует себя в безопасности.
— если не буду с ним… он говорил, что убьет тебя, — все ещё под страхом того мерзкого разговора-угрозы, но она постепенно успокоилась. проговорила всё, чего боялась всё это время. и утихла уже без моих утешений и замечаний.
плечи девушки просто едва заметно подрагивали в моих объятиях. я закачал ее, словно ребёнка перед сном…
— тише-тише, всё прошло. всё прошло, — обнял ее голову, баюкая и успокаивая. входя в ее состояние, переключаясь мыслями на неё, настраиваясь на ее волну. разделяя и перенимая ту боль и потрясение, с которыми она не могла справиться. но я мог.
новые царапины ее взбесившегося зверя по имени «страх» нет-нет да и попадали в мои уже старые открытые раны. не нанося мне никакого вреда, сливаясь с болью, которую я научился игнорировать.
— ты не виновата в его выборе быть подонком. это случилось с тобой, но не из-за тебя. ты наша девчонка. — я заверил ее и уже попытался даже ободрить свой тон. напомнить о пацанах, о том, что она тоже с улицей и мы никогда не дадим ее в обиду.
но… теперь же я абсолютно не боялся произнести это
несколько иначе…
— ты моя девчонка… теперь тебя никто тронуть не посмеет. иначе, — мы оба одновременно отстранилась и посмотрели друг другу в глаза. я — сурово, она — с восторгом, надеждой и обожанием. — будут иметь дело со мной.
блондинка с мокрыми разного цвета глазками молча покивала головой, сдерживая подступающий плач от новых эмоций.
давно она не выпускала их наружу, много же там накопилось. ей бы ещё разок в зал, побоксировать у нас часок другой…
я отведу ее. мою девочку.
я отведу.
вдруг совершенно внезапно, смело и так по-девичьи отчаянно, по-пионерски вика подалась вперёд и крепко прижалась вытянутыми губами к моим. слегка распухшим, с маленькими, разного оттенка кровоподтеками.
я не успел обхватить их ответно, хоть и не ожидал вовсе этого поцелуя, что он значит — как она так же быстро отстранилась. понимая, что сделала это сама и первая, совершенно не отдавая себе отчёта, так открыто и искренне, по-брежневски. поняла, что я явно не ожидал и не подготовился. и что это не был волшебный момент как в книжках, что она, якобы, поторопила события и показала себя как невоспитанная и распутная девушка…
она, видно, всегда думала и хотела, готовилась, что я сделаю это сам и рано или поздно всё-таки бессовестно украду ее первый поцелуй.
не дождалась. я был слишком робкий и до того боялся ее оттолкнуть. не показать, что на самом деле «распутная инфантильная и ветренная девушка» это я…
это, конечно, ещё явно был не тот самый поцелуй… так целуются в детском саду, смешно сталкиваясь лбами, с динозавром в одной руке и формочкой для песка — в другой.
ладно, да, она всего лишь выразила свои чувства, потому что моя партизанка просто не может сказать «ну, целуй же меня, ты это заслужил, я хочу этого!» но и быть по-уличному смелой, как девчонка пацана, я все же ее научил…
и вновь я, наконец-то, с полной уверенностью — с безумной, кружащей голову уверенностью и страстью — прижал ее к стене дома с аркой, поставив руки по сторонам от её плеч, и поцеловал уже по-настоящему.
сначала безобидно, по-джентльменски, без всяких выкрутасов и извращений, никуда не лез, только слегка испробовал ее тонкие девичьи нежные губки. сладкие, теплые, мягкие, неуверенные. но говорящие мне «да». «да, да, да!»
уже через секунду вика вновь обвила руками мою шею и включилась в процесс — мы начали (!) целоваться (!).
просто как сумасшедшие. без остановки. и не по-школьному, не по-джентльменски, не по-пионерски, а с моими самыми заветными и влажными смелыми выкрутасами. я мог делать всё — и она мне отвечала. о, как жарко и уверенно, вкусно и приятно она отвечала. она повторяла точно за мной, блестящая, талантливая, смелая ученица…
мы целовались долго, страстно, ненасытно, наверстывая упущенное. мы слились в одного человека, чувствовали каждое движение друг друга, подстраивались и ласкали наши израненные болью сердца…
я не помню, сколько тогда прошло времени, проходил ли кто-то мимо, кричали ли нам с окон или балконов, выносил ли кто-то мусор, шаркая по ближайшей тропинке и осуждающе косясь на безумно влюбленную парочку без стыда и совести… мы не слышали. наши вены стучали у нас в ушах, переплетаясь крепкими нитями..
мы даже не чувствовали, что на дворе зима, холод. что мы в тяжёлой толстой одежде. что я избит, а она заплаканная.
через какое-то время мы расцепились.
на меня смотрели безумные глаза карего и зелёного цвета. с покрасневших, распухших разомкнутых губ срывались частые вздохи.
от нашего тепла и заряженного страстью воздуха вокруг даже пар изо рта таял, не успевая проявиться.
я тоже перевел дыхание, глядя на неё — а все ли в таком темпе так для нее? и можно ли настолько по-взрослому «залетать с ноги» в отношения, переступив через неловкую детскую дружбу? не пользуюсь ли я ее слабым состоянием и своей демонстрацией силы? не боится ли она отказать так же и мне, потому что я отбил «право» на нее у кащея? не скрывается ли за этими сумасшедшими одержимыми глазами — повиновение и страх?..
но ведь это все также был я. я, нелепый валерка в шубке до земли, в батиных ботинках, в огромных шерстяных бабушкиных варежках с ведерком, наблюдающий за тем, как она неспеша собирается съехать с метровой ледяной горки в парке, пока из моего детского пяточка течет прозрачная холодная сопля. я это.
мы уже не дети. она — нечто гораздо большее и глубокое,
чем «взрослый».
я читал это в её глазах. потрясающих, серьезных, тяжёлых, искрящихся. таких же, как тогда…
на сцене.
моя маргарита.
она так разогналась, словно показывая мне, что всё то, что мы творили — не юношеские потребности или какая-то награда, переход в новые отношения. это особый язык. я не знал, с чем ещё несуществующим сравнить, но это словно необъятный далёкий и полный тайн космос,
а она в нём — настоящая комета…
столкнувшаяся с таким же одиноким и холодным астероидом. мной.
вика молча приблизилась снова, но не к моим губам — я сначала не понял, для чего. хотела поцеловать меня в щеку — вроде как, это ещё не попробовали?..
но эта дьяволица с белой невинной ленточкой в волосах и сумасшедшими глазами кошки медленно и завороженно, словно под гипнозом, слизнула кончиком языка выступающие капли крови с моей скулы.
это было просто завораживающе красиво…
со мной она действительно настоящая. вот такая. безумная и горящая, чего не поймет и не разглядит никто. ни в этой чертовой школе, ни на одной из улиц, ни одна из ее подруг.
она была такая, как там, в спектакле, когда я впервые увидел ее иную. не с этой планеты.
она не хотела когда-либо быть чьей-то ещё, кроме меня. она знала это с самого начала.
она бы не хотела этого — никогда не быть моей девчонкой. вика белинская хотела быть с человеком, который бы наравне с ней сражался за её свободу хоть со всем миром и наказывал всех, кто посмеет на нее посягнуть.
и я, наконец-таки, смог стать этим человеком. астероидом. второй половиной космоса наших душ…
— теперь я могу… сказать пацанам, что ты со мной? или… — я медленно опустил руки, скользнув по её плечам. проверить, не замерли ли руки. раз уж я взялся их греть. — мне ещё придется… иногда поносить за тобой портфель?.. — я сам усмехнулся над тем, что сказал.
как у меня вообще хватило мыслей это сформулировать, когда минуту назад я целовался с этой самой девчонкой так, что у меня подкашивались ноги?..
вика искренне засмеялась, тихо и тонко, щуря глаза. но я прочитал в них «какой же ты идиот, туркин». и это моментально на всех парусах сорвало мне крышу ещё раз — я обнаглел и уже с силой прижал хихикающую девушку к бетонной стене, целуя сразу глубоко и совершенно не контролируя себя.
теперь мне было доступно абсолютно всё..
***
теперь мы целовались везде. везде, где не успели, но могли. и где не могли — тоже, находили, залезали, прятались и могли…
в подъезде, на крыше, за школой, в коридорах перед, после и во время дискотеки. бесконечно долго и тепло.
делая перерывы, паузы, чтобы перекинуться парой слов, приласкать друг друга, обняться и прошептать на ухо «я тебя люблю».
«моя девчонка».
ты в безопасности. ты всегда будешь под моей защитой. и я никому тебя не отдам.
«...»