привидения
| к этой части подойдет песня Ray Parker Jr. – Ghostbusters.|
Pov: Ньют
Тонкая кожа с кулаков давно стерлась, появились ссадины, насколько же больно я долбил ими о каменные стены. Я ломал ногти, хрустел пальцами и царапал их кончики, чтобы сделать хотя бы попытку отодвинуть стену от другой.
Конечно, я знал, что это бесполезно. Конечно, я знал, что сколько не рвать голосовые связки и не пытаться раздвинуть ворота, ничего не произойдет. Ты хоть голову о них разбей, ничего. Врата раскроются только на рассвете. Теперь и позднее. Те, кто следят за нами, полностью бесчувственные гниды. Это даже отрицать нельзя.
— Эй, Ньют, — подбежал ко мне Чак с набитым ртом. — Что стряслось? Ты плачешь?
— Мужчины не плачут, — в нос проговорил я, смахнув как раз слезы. Затем сжал кулак и пошел прочь. — Мужчины огорчаются.
— Где Томас? — оглянулся пухляш.
Но я ему не ответил. Точнее, молчание и стало ответом.
Сухая трава хрустела под ногами, взгляд опущен. Какие эмоции переполняли меня, понять было непросто: грусть или гнев? Надеяться на что-то было уже невозможно. Никто не выживает после ночи в Лабиринте. Даже сейчас, под зов ветра, каждый слышал, как он двигается. Как стены внутри коварно передвигаются, как гремят камни. Вокруг пахло едой, в частности тыквой. Желудок тревожно заурчал, а мозг как раз вспомнил о том тыквенном рагу с Томасом. Вспомнился и ее вкус, а мурашки накрыли голые руки. Я сжал зубы, потирая замерзшие участки. Томми вообще без футболки. Если им и удастся каким-то чудом выжить в запертом лабиринте с гриверами, то он умрет от обморожения.
— Эй, — я так увлекся, что и не заметил Галли. Он как всегда походил на грозный орех, свел брови и сложил руки. — На тебе лица нет.
— Алби и Минхо не успели вернуться до закрытия ворот, — огласил я. В горле стоял спазм. Благо, уже стемнело, а вокруг не огонька. Моих красных глаз невидно.
— Вот же черт, — пробубнил тот, поставив руки в боки. Он почти отвернулся.
— Томас побежал к ним.
Юноша тут же обернулся на меня с глазами филина. Он явно материл его в своей голове, но вслух и слова проронить не мог.
— Шнурок!? — лишь воскликнул он. — Он совсем спятил!
— Он был слегка контужен, — попытался оправдать друга я, хоть тут никаких оправданий этой глупости и не найдешь. Томми просто сглупил. Погубил себя. И меня заодно.
— Контужен!? Это как вообще!? — не мог успокоится Галли.
— Чувак, у меня нет сил сейчас это обсуждать, — проныл я, ударив кулаком по груди, чтобы стержень внутри не прогибался. — Мы и так потеряли троих ценных людей. Давай ещё я куда-то пропаду из-за недосыпа?
Парень кивнул, но мне даже ждать не нужно было его драгоценного согласия. Неважно я поплёлся к Хомстеду, но Галии на последок бросил:
— Нет, реально ценных мы потеряли двух. Тот огрызок скорлупы даже глейдером не считается. Он нарушил главное правило.
— Бубни, что хочешь, — прошипел я. — Только помни. Ты сам в первые дни был таким.
В Хомстеде опять никого не оказалось, поэтому я занял наверху самое почетное место. На тонкой веревке все еще сохла кофта Томми. Я поджал уста, контролируя эту жгучую боль внутри крохотной груди.
— Какой же ты идиот, — прохрипел я, падая камнем на постель.
Глаза всё ещё не высохли. Словно дожди, воспоминания о грохоте ворот и Томасе, что кинулся прямиком туда; подпитывали очи, как озера. Я нахмурился, перевернувшись на бок. Сна не было ни водном глазу, несмотря на усталость. Размытый взор пал на ту черную лампу, что стояла в углу.
Я поднялся, прихватив керосин. Конечно, экспертом я не был, но как зажечь керосиновую лампу, знал. Правда, долго возился с ней, ругался сквозь зубы, но зажег её. После поступка Томми меня уже ничто не напугает.
По началу это была ослепительная вспышка, что я чуть не разбил лампу. Но удержав ее в руках, я пригляделся. Светила она неплохо, факел заменит. Но меня хорошо так смутило её пламя. Или свет. Он был синим.
Я медленно наворачивал круги по комнате, размышляя о нетипичном цвете. И вероятность отравиться казалось уже более реальной, как я и думал. И даже если это было так, я хоть сейчас бы надышался им, как мефедроном, желая свести счеты с жизнью снова. Я сжал кулаки, бросив взгляд на лампу. В чем-то тут подвох. Я уже сделал шаг разглядеть лампу, почти взял ее в руки, но меня остановил крик. Он был снаружи.
Я в панике оперся ладонями о подоконник, выглядывая в окно.
Черт.
Снова призраки.
И они нападали.
С замиранием сердца, в полном ужасе, я смотрел, как Галли всем дает команду идти в атаку. Не теряя времени, я тут же покинул Хомстед, выбежав на поляну, покрытую листвой. Лампа осталась мерцать голубым в комнате.
На бегу я вытянул штык из земли, настигнув Галли. Он орал во всю глотку, откуда порой вылетали слюни, насколько же он старался дать четкие указания глейдерам. Я до боли сжал в кулаке деревянный штык, желая дать им прямо по затылку этому идиоту. Меня терзал гнев.
— Галли! — гаркнул я, на что тот испуганно обернулся. — Какого черта ты тут делаешь?!
— Отбиваемся от призраков! — развел руками тот. Я его возненавидел. — Пока Алби нет, руковожу лагерем я.
— Придурок! — сорвался я. — В прошлую ночь призраки мирно пролетали над Глейдом! Я в жизни не поверю, что они напали первыми.
Выросла напряженная тишина, но она быстро перебилась мертвым возгласом. Я упал от страха на землю, когда увидел скример лица привидения в сопровождении умершего стона. Ногти впились в землю, а прямо в моей голове носился прозрачно-голубой призрак. Через него на три секунды прошел мой штык, и существо рассеялось тоже под неприятный звук. Галли, держащий мое оружие, смотрял на мою отдышку с высока. И важно протянул руку.
— Видишь, — помог встать он мне. Я отряхнулся, выхватив штык.
— Мы должны для начала изучить их силу и слабые места, — оглянулся я. Весь Глейд был в этих тварях, а парни кричали, убегали и спасались от них. Лишь единицы дрались. Видел бы это Томас, всех бы трусами назвал. Я поджал уста. Снова по больному. — Не безрассудно драться!
— Изучай, — пожал плечами Галли, встав на низкий старт. Я поднял бровь. — А я предпочту ночную мясорубку.
Я закатил глаза, когда юноша уже с воплем скрылся. Ребенок. Но я тут же снова чуть ли не до луны подпрыгнул, когда на меня снова напала эта тварь. Я сделал кувырок через себя, но поднялся на ноги, схватив свою драгоценную палку, то есть, штык. Но к этому времени вокруг меня завертелся уже не один, и даже не два призрака. Сосчитать их казалось невозможным, они просто брались их ниоткуда. Я было замахнулся, но они принялись кружить, введя меня в ступор. Дошло до того, что я перестал видеть хоть что-либо, кроме светящихся белых хвостов под ужасный возглас. Я ощущал себя внутри смерча, которой быстро сужался. Не отпуская штык, я прятал лицо в кулаках. Я уже проклинал себя, что зажег ту лампу. Это она может быть источником проблем, служа какой-то приманкой или провокатором для приведений. А в прошлый раз они летели за филином с этой лампой. Но мне показалось странным, что меня от их скорости даже не обдувает. Тогда я что-то понял.
Приопустив локти, чтобы высунуть полглаза, я вгляделся. И не зря.
Буквально на долю секунды я увидел какую-то надпись на каждом из белых призраков. Но прочесть это нереально. Тогда я напрягся, вцепившись ногтями в кожу. Смерч из призраков сужался. Они становились ближе, продолжая также страшно визжат мертвым голосом. Каждый из них был прозрачен, из-за чего они друг друга просвечивали. Внизу живота всё охолодело, стало тошно. Но я сделал шаг вперед сам. Глаза от вспышек заслезились совсем, но я пытался приглядеться к этой надписи. Наконец получилось зацепиться за нее взглядом. Я чуть ли не сделал разворот на 160°, пока пытался прочитать. Но я успел. Мурашки накрыли тело.
"ПОРОК."
Вдруг меня осенило. Но в своей догадке я был уверен не до конца, поэтому сейчас я шел на риск. Я снова зажмурился, специально аккуратно положив штык на землю. Призраки завывали, всё больше сужаясь. Я поднялся, глубоко вдохнув. Затем встал на низкий старт, тут же выбегая из этого смерча приведений.
Я ожидал, чего угодно.
Меня жахнет током.
Меня окатит холодом.
Да даже могло, как в мясорубке, распилить.
Но ничего не произошло.
Я в шоке обернулся на приведений, что всё ещё кружились у одной точки, медленно сдвигаясь ко мне. Я отдышался, проверяя свои руки, щупая лицо. Ничего не произошло. Тогда взгляд зацепился за край деревянного штыка, что торчал из белого смерча. Я тут же его взял, снова оказавшись лицом к лицу с Хэллоуинским штормом. Уши жутко резало от этих нечеловеческих воплей, и я проглотил ком в горле. Холод гладил кожу.
Я протянул ладонь, окуная её в этот поток привидений, словно поток обычной реки, отведя штык за спину. Ладонь плавно прошла, продолжая также просвечиваться. Мое сердце бешено колотилось, но на лице царило недоумение. Тогда я отошел от этого смерча, который конкретно достал мои уши и глаза. Замахнувшись, я одним разом рассеял эту карусель для привидений. Они под отчаянный вопль растворились в воздухе, как дым от сигарет. На минуту возникла тишина, лишь зов ветра шуршал листьями. Я в смятении поднял голову, высоко в черное небо. Тучи. Я сжал штык крепче, слыша вопли остальных пацанов.
Я был прав.
На гриверах "ПОРОК."
На жуках-стукачах "ПОРОК."
На лампе.
Всё это механические машины на самостоятельном управлении. И лампа тоже из-за синего оттенка.
И теперь на привидениях.
Я сделал вывод, что привидения тоже механические. И раз они не несут никакого вреда для нас, а только пугают, значит, их вовсе нет. Это голограмма.
Я задрал голову ещё больше, старательно высматривая там какой-нибудь вертолет или лампы на стенах лабиринта. Над нами просто издеваются. Просто пугают. Я обернулся на Глейд, где образовывались ещё миллион таких же смерчей, откуда доносились крики целых групп. Их задачей было свести нас с ума. Призраки никак не навредят нам.
Ночь прошла жуткая. Я решил пока ни с кем не делиться своими догадками, просто кричал на парней, чтоб без паники рубили этих привидений. Внутри души я думал, вот, Томас и Минхо придут, и я им сразу всё расскажу, но сердце сразу покрывалось окаменелостью, когда я вспоминал, что никто не придет. Сама ночь выдалась мучительной. Спать хотелось ни в одном глазу. Каждая мышца болела, одну конечность некуда было деть. Выдрать бы ее с корнем, и дело с концом. Голову также мучали ужасные мысли о Томасе. Ни о Минхо, ни об Алби, а именно о Томасе. Алби уже мертв, Минхо быстро бегает: чтобы спрятаться от гриверов, придется попотеть, но он точно справится. А Томми... Он же контуженный всё ещё. Идиот. Нет. Шансов на выживания нет.
Тревога дала поспать мне максимум часа четыре. Она заставила проснуться вместе с другими бегунами, когда солнце только-только начинало восходить. Я мигом отправился к Западным воротам, куда в последний раз и убежал Томас. Под страшный треск и бледный луч солнца ворота медленно принялись рассоединяться. В лицо ударила пыль и ветер, что пришлось щуриться. Со мной стояло еще несколько глейдеров. Когда ворота медленно раздвигались, я сделал глубокий вдох. Томаса могло и раздавить, пока он бежал. И увидеть на стенах прямо сейчас кровавую размазню из кишков Томми мне не хотелось. Аж тошно становилось от этих воображений. Даже если бы моя нога прошла, и я мог стать бегуном снова, я бы ни за что больше не побежал в Лабиринт. Страх увидеть поеденных гривером друзей настораживал. Но ворота уже полностью открылись, и никаких следов смерти не было. Из гущи лабиринта повеяло тяжелым чувством, давая понять, что они погибли где-то внутри. Белый туман походил на их призраков. Я поджал уста, уже желая развернуться, но один товарищ взялся за мое плечо.
— Постой, там что-то есть.
Это были они.
Томас и Минхо волокли на плечах бессознательного Алби, двигаясь к выходу. Этого не может быть. Моя грудь переполнялась букетом весенних цветов, и я встал на самый порог ворот. Несчастный Томми кашлял в кулак, на его обнаженном торсе лежала пыль и ссадины. Глейдеры подобрали Алби, а я подбежал к другу.
— Что произошло? — старался ровно спросить я, хоть сам оказался взволнован.
— Я тебе потом всё расскажу, — взялся за мои плечи Томас. Он улыбался, но глаза были красные. — Сейчас нужно спасти Алби.
— Идем, — я скинул белую накидку, накрыв обмерзшие плечи Томаса ими. — Вас сейчас осмотрят медаки. И срочно спать.
Я вел друга в Хомстед, а по пути нам попались как раз наши врачи. Пока они осматривали Томми, я сгонял к Фрайпману за какой-то стряпней. И он, и все в округе пришли в шок, узнав, что новичок выжил. Как иронично получилось, вожак без сознания, а новичок на ногах.
Я поднялся к Томасу, которого уже осмотрели и одели. Сейчас он сидел один, потирая плечи.
— Держи, — подал ему миску с тыквенным супом я. — Приятного аппетита.
— Спасибо, Ньют, — тихо, но тепло, отозвался Шнурок. Он довольно с голодным и жадным видом принялся уплетать теплую пищу. Ее аромат заставлял заурчать живот даже у меня. Томми даже ложка не нужна была, он заглатывал суп, как чай. Я подавил смешок внутри себя.
— Ты в порядке? — аккуратно присел на корточки рядом я.
— Медаки сказали, я простыл, — шмыгнул носом тот, — но я бы приписал сюда ещё шоковое состояние, обморожение, психологическую травму, — загибал одной рукой пальцы Томас.
— Неженка какой, — закатил глаза я, не дав ему договорить. Когда новичок доел, я сделал наклон к нему чуть больше, скрестив пальцы рук. — А если серьезно, что там произошло?
— Я убил гривера.
Этот ответ взорвал мою голову на миллион маленьких частей. Я не моргал на протяжении полминуты, даже глаза защипало. Кровь пошла к вискам, что-то крутилось внутри, как мокрая тряпка.
— Это шутка?
— Нет, — помотал головой Томас. — Его раздавило стеной из-за меня.
— Что ещё там было?
— Когда Минхо и Алби шли к пугалу, Алби ужалил гривер, — поднял свои карие глаза Томми. — И всю ночь мы спасались от него. А ещё я видел этого самого пугала.
Я пододвинулся еще ближе, чтоб уловить каждое слово. Я даже заметил ликование на лице Томаса, что у него получилось вызвать интерес. Но его все ещё трясло.
— Он стоял прямо посредине коридора, по словам Минхо, — потер руки друг о друга тот. Его голос хрипел. — И там был туман. Мне кажется, он скоро достигнет и Глейд. Это пугало... Знаешь, мне стало не по себе от его вида. Оно высокое и стремное. Тыква Джека с вырезанным лицом, стремные ветви, точно когти.. Тонкая черная ножка. На нем был повязан клетчатый шарф и черные лохмотья. Его обдувал ночной ветер.
— Правда жутко, — обнял локти я. — Пока вас не было, глейдеры ночью боролись с призраками, — начал я, а по лицу Томаса читался интерес. Я с неприязнью вспоминал тот смерч и крики остальных парней. — Меня смутило, что они не наносили нам вреда, только запугивали. Их невозможно потрогать, от них не шел ветер. Я решил, это голограмма с неба.
Томми внимательно обдумывал мои слова, и я только сейчас понял, каким же счастьем было видеть его сейчас живым. Я думал, никому не расскажу свою теорию, но Томас прямо сейчас здесь и передо мной. Такой беззащитный и симпатичный.
— А ещё я зажег лампу, — кивнул в ее сторону я. — Сейчас она потухла, но горела синим цветом.
— Синим?
В ответ я кивнул, а шатен прикусил ноготь. Я до сих пор слышал вой призраков в своей голове.
— Кто-то с нами играет.
— Эй, голубки, — неожиданно раздался голос Минхо, который поднялся к нам. — Медаки наконец отпустили меня. Скоро Совет, на котором я расскажу про ту ночь. И про новичка, — с ухмылкой добавил тот.
— Как Алби? — обернулся я.
— В палате, — потер шею азиат. — Идем.
А дальше состоялся Совет, на котором я без подробностей опишу само дело. Минхо целиком рассказал историю в Лабиринте: как он, трус, оставил Томаса и Алби, как сам Томми спас нашего вождя, что придумал, как они спаслись, и само убийство гривера. Минхо был убит таким сладким отчаяньем, что предложил Томаса возглавить куратором бегунов. Это он, конечно, загнул, зато придал красок к портрету Томми, которого в Глейде серьезно ещё никто не воспринимал. Томас тоже выступил с речью, но и остальные кураторы не могли опустить тот факт, что Главное Правило Глейда было нарушено. Никому нельзя попадать за стены Лабиринта, кроме бегунов. И это оказалось особым мучением, каждый раз успокаивать всяких кретинов, вроде Галли, да и толпу в целом. Какие же они крикливые. И это висело на моих плечах. Я записывал каждый голос, каждый взгляд всех кураторов, чтобы прийти к единому выводу. Тут своя страна и свой закон. А за нарушение правил карается наказание, даже если нарушение пошло на пользу. Я не мог представить, что произошло бы с Минхо и Алби, если бы Томас как раз соблюдал бы эти дурацкие правила. От такого даже хотелось швырнуть ручку и крикнуть на весь Совет, что это просто вздор. Мы сидим тут три года и овощи выращиваем, а Томас меньше недели в Глейде и уже гривера убить смог. Хотелось вскочить, поднять его руку и перед всем залом заявить, что он наш Иисус-спаситель. Хотя Иисуса перед славой тоже наказали. Я вообще был не в духе, и вести это Заседание Совета казалось чем-то бесполезным. Оставаться хладнокровным при этих разборках и криках казалось нереальным, тем более, вопрос шел о положении моего друга, который вообще шмыгал носом и сидел в уголку. В итоге, по моим рекомендациям, Томми сделали бегуном, но в качестве наказания он должен провести один день в Кутузке. Тюрьме. Хоть я предлагал отложить наказание, а то пацан и так больной, но Совет закрыл на это глаза.
Видимо, чтоб поднасрать Томасу, кураторы решили вести отсчет от полуночи до следующей полуночи. Весь день до этого Томми спал, медаки давали ему каких-то трав для поправки, а я работал. Только Алби ещё в себя пришел. И даже встал на ноги. Это просто прекрасно, поскольку роль важной шишки терпеть на себе за него мне в край не хотелось. Но к полуночи именно мне выпала возможность отвести товарища в Кутузку.
— Пойдем, уголовник, — хлопнул по плечу товарища я.
— День без забот звучит заманчиво, — потер глаза шатен, а я закатил глаза.
— Там всего лишь один стул и бескрайние возможности безделья. То, что надо для тебя.
Под ногами хрустели листья, а ночную мглу разрывал только мой факел. Все глейдеры давно уснули, поэтому на поляне воцарилась тишина. Ощущался самый конец Октября, а проходя мимо кухни Фрайпмана, так и текли слюни от запаха уже приготовленного филина.
— Эй, Ньют, — смотрел под ноги Томми, — мы не договорили про лампу.
— Лампу? — вспомнил тот устрашающий голубой свет я. — Я рассказал всё. Спасибо, что принес керосин.
— Именно это я и хотел услышать, — улыбнулся Томас, а я тихонько рассмеялся.
Дверь кутузки, состоящая из прутьев, устрашающе скрипнула. Томас ровно стоял, изучая взглядом его убежище на сутки. Ключ от тюрьмы я спрятал обратно. Факел был поставлен в специальный чехол с внешней части тюрьмы, и даже что-то освещал в самой комнате. Я собирался оставить его у Томми, чтоб ему хоть не страшно было, а сам как-нибудь добегу в темноте. Недалеко. Когда Томми уже зевнул, я опомнился и приглашающе взмахнул в комнату, улыбнувшись уголком рта.
— Мистер, позвольте пригласить Вас в Кутузку, — величественно протянул руку я.
— Ох, ну, если Вы настаиваете, — принял игру и с такой же улыбкой прикрыл ладонью глаза Томми.
Он взял мою руку, и я сделал шаг во внутрь. Затем в тесном помещении я умело прокружил парня, который тут же плюхнулся на неровный стульчик.
— Ох, Ньют, Вы так нежны, — хихикнул уголовник.
— Я старался, — засмущался я, отходя к порогу. — Через сутки вернусь. Не скучай.
Я вынул ключи, моментально заперев бедного простывшего Томаса в Кутузке. Совесть подгрызла. Я обернулся к нему.
— Томми, я хочу, чтоб ты знал, — через плечо смотрел на парня я, который сам подошел к прутьям. — Неважно, друзья мы или нет, но правила для всех одинаковы, потому что...
— Да, я помню, порядок и только порядок. Я помню, — кивнул Томас, протягивая ладонь через прутья.
Он обхватил и мою ладонь, как бы притягивая меня ближе. Я в шоке легко стукнулся с холодными прутьями, а мог бы с парнем. Сердце бешено забилось, даже краска попала на лицо. Я в недоумении посмотрел в карие глаза, но пальцы рук сами стали переплетаться с иными. И остановить это было невозможно.
— Я и не злюсь, — ответил тот, а я даже забыл наш разговор.
— Томми, — серьезно начал я, делая акцент на последней букве, но вся голова в миг опустела, когда чужие, и такие хорошие, пальцы через прутья мяли мои косточки на ладони, саму ладонь, что я прикрыл глаза и забылся целиком.
— Ньют? — с ухмылкой склонил голову шатен.
— Прекращай, — поднял глаза на это личико, под теплым светом факела, я. — Не надо.
Это "не надо" больно разорвало сердце, особенно когда я вздохнул. Но явно не Томасу.
— Я не увижу тебя целый день, — склонил голову тот. — А если ночью меня раздерет кашель?
— Что ты предлагаешь? — поднял бровь я.
— Останься со мной.
Это предложение хлынуло на голову и чертовски больно сжало сердце. Больно, потому что я точно должен отказаться. Это неправильно. Это нарушение. Да и почему я обязан? Но карие глаза напротив так и кричали, что если я уйду, Томми не стерпеть.
— Только на одну ночь. Все спят, никто не узнает, — сплетал руки крепче Томми и заманивал. — У тебя есть ключ. На рассвете убежишь. Увидят, скажешь, проверял. Пожалуйста, Ньют.
Я заметил блики на его глазах, обозначающие слезинки. Чувства так смешались, что от них буквально трясло.
— Ты не представляешь, как я скучал по тебе той ночью в Лабиринте, — не выпуская руки, склонил голову парень. Его тоже терзали чувства внутри. — Я боялся, что больше не увижу тебя.
— Я тоже, — куда-то в сторону ответил я, опустив взгляд на ключи Кутузки.
— Что? — поднял голову Томми.
— Я думал о твоем выживании каждое мгновение, — признался я, вспоминая, насколько же мучительно это было, а сам полез за ключами.
— Вот почему я икал, — улыбнулся Томас, вытирая соленые глаза.
Я отпер эту несчастную дверь, проходя во внутрь. Радости было не описать на лице Томми. Я едва успел прикрыть Кутузку, как он меня тут де обхватил в объятья, шмыгнув своим простывшим носиком. Призрак любви залег в моей груди.
— Ты просто лучший.