Глава 61
Они вышли в столовую, где на большом деревянном столе уже красовался дымящийся вишнёвый пирог, а рядом стоял самовар — Марья явно решила устроить праздник по всем правилам. Сама хозяйка, с лицом, сияющим от любопытства и умиления, разливала по чашкам ароматный чай.
— Наконец-то! — воскликнула она, окидывая их обоих проницательным, тёплым взглядом. — Я уж думала, вы работу свою опять перед счастливым семейным обедом поставите. Садитесь, садитесь, дорогие!
Элиза, всё ещё чувствуя жар на щеках, устроилась на стуле, стараясь держаться естественно. Дамиан сел напротив, его взгляд на мгновение задержался на синем пятнышке у её губ, прежде чем он перевёл глаза на Марью и улыбнулся.
— Пахнет потрясающе, Марья Ивановна. Вы нас совсем избалуете.
— Так вам и надо, молодожёнам! — соседка положила на тарелки по огромному куску пирога. — Ну-ка, рассказывайте! Как так внезапно? Я, конечно, видела, как вы тут мило друг к другу присматривались, но чтоб так сразу — кольца, фото... Интернет-то гудит!
Элиза взяла вилку, собираясь с мыслями. Но Дамиан был быстрее.
— А что тут рассказывать, — он легко положил руку на тыльную сторону ладони Элизы, лежавшей на столе, его пальцы мягко закрыли золотисто-охристое пятно краски. Жест выглядел интимным и привычным. — Когда понимаешь, что нашёл своего человека, ждать нет смысла. Тем более с такой соседкой, которая за нас всё решит и пирогом накормит.
Марья засмеялась, явно тронутая. Элиза под его прикосновением замерла, чувствуя, как по её руке разливается тепло. Она подняла на него глаза. Он смотрел на Марью, играя свою роль безупречно, но его большой палец слегка, почти незаметно, водил по её коже, стирая не краску, а остатки её нервного напряжения.
— Ну, я рада, искренне рада за вас, — проникновенно сказала Марья. — Элиза, милая, а кольцо-то и вправду очень идёт. И... — она прищурилась, — это у тебя, детка, краска на лице? Опять в своих картинах улетаешь?
Элиза смущённо кивнула, автоматически потянувшись к щеке свободной рукой. — Да, эскизы... немного увлеклась.
— Талантливая у тебя жена, Дамиан, — с гордостью заключила Марья, как будто это её личная заслуга. — Художница! Тебе теперь интерьеры обновлять будет.
— Я уже в предвкушении, — отозвался Дамиан, и в его голосе прозвучала такая искренняя, тёплая нота, что Элиза взглянула на него снова. Он встретил её взгляд, и в его глазах мелькнула та самая невысказанная мысль из кабинета. «Продолжение».
Обед прошёл в лёгких, тёплых разговорах. Марья делилась соседскими новостями, Дамиан мастерски уводил разговор от слишком личных подробностей, а Элиза постепенно расслаблялась, позволяя себе улыбаться и даже подшучивать. Кольцо на её пальце уже не казалось таким чужим, а его рука, то и дело находившая её под столом — то чтобы передать салфетку, то просто так, — стала якорем в этом странном, но уютном спектакле.
Когда пирог был съеден, а чай допит, Марья, наконец, собралась, насыпав им с собой ещё полкоробки домашнего варенья «на дорожку». Проводив её до порога, они закрыли дверь и остались вдвоём в тишине прихожей.
Звон посуды и голос Марьи сменились гулом тишины, внезапно оглушительной. Дамиан облокотился о косяк, глядя на Элизу. Она стояла, прислонившись к стене напротив, держа в руках банку с вареньем, как нелепый трофей.
— Ну что, — тихо сказал он. — Выдержала вишнёвый допрос с глазурью?
— Выдержала, — она глубоко вздохнула. — Ты... ты очень хорош в этом.
— В чём? Во лжи? — в его голосе зазвучала лёгкая горечь.
— В создании правдоподобия, — поправила она. Потом посмотрела на свою разукрашенную руку. — Краска не стёрлась?
Он оттолкнулся от косяка и сделал шаг к ней. — Нет. Она въелась. Как и некоторые другие вещи.
Он снова поднял руку, но на этот раз не к её лицу, а к банке с вареньем, забрав её из её рук и поставив на тумбу. Освободившееся пространство между ними стало charged, напряжённым.
— Ты сказала, что покажешь эскизы, — напомнил он, его голос стал низким, чуть хрипловатым.
— И сказала, что продолжим разговор, — парировала она, не отводя глаз.
— Так давай продолжим. Сначала эскизы. Потом... всё остальное.
Он протянул ей руку. Не как партнёр по сговору, а как человек, приглашающий другого в своё пространство. Элиза посмотрела на его ладонь, затем медленно вложила в неё свою, чувствуя шероховатость краски на своих пальцах и твёрдую теплоту его кожи.
— Ладно, — прошептала она. — Пойдём. Только... приготовься. Там немного... хаотично.
— Хаос меня сейчас не пугает, — ответил он, позволяя ей вести себя в сторону её комнаты, в ту самую вселенную красок и холстов, куда он был теперь официально приглашён. Грань между игрой и реальностью в этот момент истончилась до предела, готовая вот-вот порваться под тяжестью невысказанных слов и недоделанных жестов.
Комната Элизы была не «немного хаотичной». На мольберте у окна красовался почти законченный этюд — вид на старый дуб во дворе, написанный такими сочными, дышащими зелёными и охристыми тонами, что казалось, будто в комнату ворвался кусок летнего сада. На полу, аккуратно, но в изобилии, стояли банки с кистями, тюбики краски, палитры с засохшими, но всё ещё яркими мазками.
Воздух был густым от запаха льняного масла, скипидара и чего-то ещё, неуловимого — её запаха, смешанного с творчеством.
— Вот, — Элиза махнула рукой, вдруг смутившись. — Мой творческий беспорядок. Предупреждала.
Он не сразу ответил. Он подошёл к мольберту и долго смотрел на дуб. Краски лежали так густо, что казалось, можно почувствовать шершавость коры под пальцами.
— Это... потрясающе, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли лести. Было чистое, неподдельное изумление. — Ты это видишь. Не просто дерево, а... его характер. Его историю.
Он повернулся к наброскам на стене. Его собственный профиль заставил его вздрогнуть. Он был узнаваем, но в нём было что-то, чего он не видел в зеркале — какая-то скрытая напряжённость, глубина, которую он сам себе не признавал.
— И это? — тихо спросил он, указывая на эскиз.
Элиза покраснела ещё сильнее. — Это... упражнение. Наблюдение за... формами.
— За моими формами, — уточнил он, и уголок его рта дрогнул. Он подошёл ближе к ней, отрезав ей путь к отступлению. Хаос комнаты вдруг сфокусировался, сжался до пространства между ними. — Ты много наблюдаешь, Лиз.
— Это часть... работы, — выдохнула она, отступая на шаг и натыкаясь на край стола с красками.
— Какая работа? — он сделал шаг вперёд. — Работа художника? Или работа над нашей... легендой?
Он был так близко, что она видела мельчайшие золотые искорки в его карих глазах, чувствовала тепло его тела, смешанное с запахом кофе и его одеколона, который теперь вступал в странный тандем с запахами мастерской.
— Я не знаю, — честно призналась она, глядя ему прямо в глаза. В её голосе прозвучала уязвимость, которую она не показывала за обеденным столом. — Всё смешалось. Ты... ты смешал всё.
Он медленно поднял руку и снова коснулся её щеки, там, где было синее пятно. На этот раз его пальцы скользнули ниже, к линии её челюсти, затем к подбородку, мягко принуждая её поднять лицо.
— И ты мне, — прошептал он. — С того момента, как ты назвала меня «Дамианчиком» на весь интернет. И особенно с того момента, как села ко мне на колени с краской на лице.
Его взгляд упал на её губы. Напряжение, оборванное в кабинете, вернулось с удесятерённой силой, густое, сладкое, как вишнёвый джем, и острое, как запах скипидара.
— Марья уже ушла, — тихо сказала Элиза, как будто это было самым важным аргументом.
— Да, — согласился он. — Спектакль для публики окончен.
Он не спрашивал разрешения. Он просто наклонился и, наконец, стёр то самое синее пятно с её кожи не пальцем, а своими губами. Поцелуй был сначала осторожным, вопросительным — касание, проверка реальности. Но реальность оказалась тёплой, мягкой и невероятно правдоподобной. Элиза ответила ему, её пальцы вцепились в складки его рубашки, оставляя на ткани лёгкие, золотистые отпечатки краски.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лоб касался лба, Дамиан прошептал, его голос был хриплым:
— Так где же здесь фикция, Лиз?
Она покачала головой, не в силах вымолвить слово. Вместо ответа она потянула его за собой, к дивану, заваленному тканями и эскизами. Они сели, и мир сузился до полумрака комнаты, до шепота их дыхания и до ярких пятен картин вокруг, которые теперь казались свидетелями не игры, а чего-то настоящего, рождающегося здесь и сейчас, среди хаоса красок и тишины опустевшего дома.