Глава 58
Элиза взяла ещё одну ватрушку и, кивнув Марье в знак благодарности, вышла из кухни с намерением устроиться с чаем и эскизами в гостиной. Она оставила их наедине, чувствуя, что сейчас между ними происходит что-то своё, давнее и глубокое.
На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Марья, вытерев руки о фартук, подошла к столу и посмотрела на Дамиана строго, но с бездной тепла в глазах.
— Дамя, поешь тоже, — сказала она мягко, но так, что в её голосе звучала железная воля. — Нельзя так. На одном кофе да на нервах. Желудок испортишь, и сил не будет.
Дамиан, уткнувшийся в планшет, оторвался от экрана и посмотрел на неё. В его взгляде была усталость и привычная отмашка.
— Потом, Марья, — буркнул он, снова опуская глаза к ярким уведомлениям. — Сейчас некогда. Разберусь с делами.
Марья не ушла. Она стояла рядом, и её молчаливое присутствие было весомее любых слов. Потом она медленно подошла ещё ближе и, не спрашивая разрешения, положила свою тёплую, немного шершавую от работы ладонь ему на голову. Она нежно провела рукой по его всё ещё влажным волосам, как делала это, когда он был мальчишкой, приходившим с улицы с разбитыми коленками и мрачным видом.
— Дамя, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни капли уговоров, только твёрдая, материнская уверенность. — Знаю я твоё «потом». Ты меня не проведёшь. Я больше 15 лет в этом доме. Видела, как ты «потом» забывал поесть целыми днями, когда только бизнес поднимал. Видела, как «потом» валился с ног. Нет уж.
Она сняла руку с его головы и решительным движением отодвинула планшет в сторону, поставив перед ним тарелку с омлетом, ветчиной и поджаренным хлебом.
— Сейчас. Пока горячее. Дела подождут. Или я позвоню этому твоему Марку сама и скажу, что хозяин кушает и беспокоить его грех.
Дамиан замер, глядя на отодвинутый планшет, потом на тарелку, потом на её непреклонное лицо. На его обычно замкнутых чертах промелькнула целая гамма эмоций: раздражение, досада, а затем — глубокая, почти детская усталость и... признательность. Он вздохнул, сдаваясь. Сопротивляться Марье, когда она входила в этот режим, было бесполезно. Да и, возможно, он и не хотел сопротивляться по-настоящему.
— Ладно, ладно, — пробормотал он, откладывая телефон. — Ты победила, тиран.
— Не тиран, а нянька, — поправила она, но в уголках её глаз собрались довольные морщинки. — Ешь. А я пока свежего сока принесу.
Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку, и засуетилась у холодильника. Дамиан молча взял вилку и принялся за еду. Первый кусок, казалось, он проглотил почти машинально, но потом, по мере того как горячая пища согревала изнутри, его плечи начали понемногу расслабляться. Он ел медленнее, уже не потому что надо, а потому что тело наконец-то вспомнило, что оно голодно.
Марья, поставив перед ним стакан апельсинового сока, присела на стул рядом, наблюдая за ним тем спокойным, всевидящим взглядом, который знал его лучше, чем кто-либо.
— Она, новая-то, — тихо начала Марья, кивнув в сторону, куда ушла Элиза. — Хорошая. Испуганная, конечно, до смерти. Но сердце правильное. Видно.
Дамиан не ответил сразу, прожевывая. Потом кивнул, почти незаметно.
— Да, — коротко выдохнул он. — Слишком много на неё свалилось. Из-за меня.
— Из-за вас обоих, — поправила Марья мудро. — Но свалилось — не значит раздавило. Держится. И тебя... будит, когда ты за столом засыпаешь. Это уже о чём-то говорит.
Дамиан посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то сложное.
— Я не хочу, чтобы её из-за меня... ломали, Марья.
— А кто сказал, что сломают? — фыркнула она. — Может, наоборот, склеят что-нибудь новое, крепкое. Ты тоже, Дамя, не железный. Иногда и тебе нужен кто-то, кто отодвинет твой планшет и скажет «поешь». Не только же мне это говорить.
Он ничего не сказал на это, лишь допил сок и отодвинул пустую тарелку.
— Спасибо, Марья, — сказал он тихо, и в этих двух словах было больше, чем просто благодарность за завтрак.
— Всегда пожалуйста, мой мальчик, — ответила она, вставая и забирая тарелку. — А теперь иди, дела свои разбирай. Но чтобы к обеду — снова здесь. И с ней. Иначе я приду и сама найду.
Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и встал из-за стола. Плечи его уже не были так напряжены. Он взял планшет, но на сей раз не спешил сразу уткнуться в него. Он посмотрел в сторону гостиной, где, он знал, сидела Элиза, потом на Марью, кивнул и вышел из кухни — уже не сломленным, а просто человеком, которого накормили, немного пристыдили и... позаботились о нём. И в этом простом утреннем ритуале была целая вселенная силы, которая держала этот дом на плаву все эти годы.
Дамиан вышел из кухни, но вместо того чтобы сразу направиться в кабинет, он на мгновение задержался в холле. Из гостиной доносился лёгкий скрип карандаша по бумаге. Он подошёл к арочному проёму и заглянул внутрь.
Элиза сидела, поджав ноги, в большом кресле у окна. На низком столике перед ней были разбросаны листы с набросками, чашка с чаем и крошки от ватрушки. Утренний свет падал ей на руки и на склонённую над альбомом голову. Она была сосредоточена, брови слегка сведены, губы поджаты. В этой простой, бытовой сцене было что-то настолько мирное и... правильное, что у него на мгновение перехватило дыхание.
Он постоял ещё секунду, не решаясь войти и нарушить этот хрупкий покой. Потом тихо откашлялся.
Элиза вздрогнула и подняла на него глаза. В них ещё оставалась глубина творческой задумчивости, но быстро проступила настороженность.
— Всё в порядке? — спросила она.
— Да, — он сделал шаг в комнату, чувствуя себя немного неловко. — Просто... Марья заставила поесть. Выгнала, можно сказать.
На её губах дрогнула тень улыбки.
— Она умеет настоять.
— О, да, — согласился он с лёгкой усмешкой. Он подошёл ближе, взгляд скользнул по её эскизам. Там были смелые, угловатые линии, наброски тканей, какие-то пометки на полях. Это было талантливо. По-настоящему. — Это... для новой коллекции?
— Пока просто мысли, — она слегка прикрыла ладонью лист, будто стесняясь. — Ещё сыро.
— Выглядит многообещающе, — сказал он искренне. Потом, после паузы, добавил: — Я пойду в кабинет. Разберусь с делами. Если... если тебе что-то понадобится...
— Я знаю, где ты, — кивнула она, и в её ответе не было ни вызова, ни покорности. Просто констатация.
Он кивнул в ответ и уже было развернулся, чтобы уйти, но остановился.
— Элиза.
Она снова посмотрела на него.
— Спасибо. За то, что... разбудила меня ночью. И за то, что не дала Марку меня добить утром.
Она смущённо отвела взгляд к своим рисункам.
— Пустяки. Мы же... — она запнулась, не зная, как закончить. «Мы же в одной лодке? Мы же союзники?»
— Да, — тихо закончил он за неё, как будто угадав. — Мы же как никак теперь живём вместе.
Он вышел, оставив её в тишине гостиной, но на этот раз тишина эта была уже не пустой. Она была наполнена эхом его слов, вкусом съеденной ватрушки и тёплым светом утра, которое, вопреки всему, складывалось довольно мирно.
В кабинете Дамиан сел за стол, но не сразу взялся за планшет. Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. В голове крутились обрывки: хриплое «сбрасывай нахуй», тёплая ладонь Марьи на голове, сосредоточенное лицо Элизы в лучах солнца. Хаос вчерашнего дня медленно отступал, уступая место странному, непривычному чувству... порядка? Нет, не порядка. Скорее, признания. Признания того, что в этой вынужденной, абсурдной ситуации появились якоря. Маленькие, но прочные.
Он вздохнул, потянулся к планшету и открыл чат с Марком. Там уже висело несколько сообщений, извиняющихся и объясняющих, что паника, действительно, была ложной. Дамиан набрал короткий ответ: «Разобрались. В следующий раз — письменно. И не в шесть утра». И отправил.
Затем он открыл другое окно — систему безопасности дома. Начал методично проверять протоколы, камеры, датчики. Работа успокаивала. Она была конкретной, логичной. И делал он это теперь не только для себя. Он делал это для *дома*. Для Марьи. Для Элизы, которая сидела в гостиной и рисовала свои угловатые, прекрасные эскизы.
Около одиннадцати в кабинет постучали. Вошла Марья с подносом.
— Кофе, — объявила она. — И бутерброд. Чтобы до обеда не загнулся.
Он хотел было заворчать, но увидел на подносе рядом с его кружкой ещё одну, меньшую, с цветочным рисунком, и две маленькие печеньки.
— Это? — спросил он, указывая на вторую чашку.
— Для прекрасной Лизы , — сказала Марья, как о чём-то само собой разумеющемся. — Думаю, ей тоже не помешает. Отнесёшь? Или мне идти?
Дамиан посмотрел на чашку, потом на непроницаемое лицо Марьи. Он понял, что это не вопрос, а тонко завуалированный приказ.
— Я отнесу, — сказал он, поднимаясь.