Аромат власти

Вечер опустился на дом тихо и незаметно. Сквозь широкие окна струился тусклый свет заката, ложась бледными полосами на стены и пол. Комната утонула в полумраке — тишина здесь была почти осязаемой, как будто сама затаила дыхание.

Чимин сидел там же, где и несколько часов назад. Сутулясь на краю кровати, прижав колени к груди и уставившись в одну точку перед собой. Его глаза были покрасневшими и блестели от слёз, следы которых всё ещё темнели на коже. Он не шевелился, не говорил, лишь тихо дышал, будто боялся нарушить зыбкое равновесие внутри.

Дверь отворилась без стука.
Шаги были размеренными, тяжёлыми — узнаваемыми. Запах мяты заполнил пространство ещё до того, как Чимин решился поднять взгляд.

Юнги вошёл, не произнеся ни слова. Остановился в паре шагов от кровати и долго смотрел на омегу, не пытаясь приблизиться. В его взгляде не было ни тепла, ни жалости — только холодная внимательность, как у человека, наблюдающего за тем, что он уже считает своим.

— Ты ничего не ел, — произнёс он наконец ровным голосом. — И не двигался с места.

Чимин не ответил. Только сжал пальцы сильнее, уткнувшись подбородком в колени.

— Я не голоден, — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, словно у того, кто плакал слишком долго.

Юнги молчал несколько секунд. Потом подошёл ближе, но не сел рядом, не коснулся — просто стоял напротив, нависая своей тенью.

— Это глупо, — сказал он тихо. — Сидеть вот так и ломать себя.

— А что мне делать?! — сорвался Чимин, и его голос дрогнул. — Что мне делать теперь, когда я… метка… — он судорожно втянул воздух, будто от боли. — Я даже не могу думать о себе как о себе!

Жжение в области шеи вспыхнуло снова, и он зажал это место рукой, словно мог стереть невидимый след. Слёзы снова защипали глаза.

Юнги смотрел на него молча. Его лицо оставалось каменным, но взгляд… взгляд будто дрогнул. На миг. Почти незаметно.

— Прекрати, — произнёс он холодно, но не так твёрдо, как прежде. — Метка — это часть реальности. Чем раньше ты это примешь, тем меньше боли будет.

— Я не просил об этом… — прошептал Чимин, снова сжимаясь в себя. — Я не хотел…

Ответа не последовало. Только тишина. И этот пронзительный, почти неуловимый взгляд, от которого внутри всё сжималось сильнее, чем от любых слов.

Тишина повисла между ними тяжёлой, как свинец. Но вдруг она треснула — на выдохе, в коротком, сорванном всхлипе.

— Больно… — тихо, почти неслышно прошептал Чимин, и звук этого слова был сильнее любого крика. — Там… очень… больно…

Он дрожал, как в лихорадке, зажимая колени руками, и слёзы снова хлынули по его щекам. Сначала тихо, потом сильнее. Всё тело его сотрясалось от рыданий, каждое из которых словно вырывалось из глубины души.

— Сделай, чтобы перестало… — он захлебнулся воздухом, не в силах остановить поток слов. — Я не могу больше… не могу…

Что-то в лице Юнги изменилось. Очень медленно, как будто сквозь трещину в броне. Холод исчез не до конца, но в его взгляде появилось то, чего раньше не было — беспокойство. Настоящее.

Он молча развернулся и вышел. Чимин даже не понял, зачем — сердце забилось быстрее, страх снова пронзил его. Но прежде чем паника успела захлестнуть, Юнги вернулся. В руках он держал небольшой тюбик и мягкую ткань.

— Ложись, — произнёс он тихо, почти ровно.

— Н-нет… — Чимин всхлипнул, отодвигаясь к стене. — Не трогай… не надо…

— Я не сделаю тебе больно, — сказал Юнги, и на этот раз его голос звучал не как приказ, а как обещание. — Обезболивающее. Оно поможет.

Он не стал приближаться резко — сел рядом, на краю кровати, дав омеге время. Несколько долгих секунд Чимин просто сидел, задыхаясь от рыданий, потом всё же медленно, почти неосознанно лёг на бок, отворачиваясь лицом к стене.

Юнги двигался осторожно, как будто боялся причинить вред. Его пальцы коснулись кожи — тёплые, непривычно мягкие — и Чимин дёрнулся, но не отстранился. Он чувствовал, как мазь обжигающе холодит кожу, как боль постепенно отступает, уступая место глухому теплу.

— Всё хорошо, — выдохнул Юнги, и голос его стал ниже, тише, чем когда-либо прежде. — Сейчас станет легче.

Чимин закусил губу и снова всхлипнул. Но это уже были не те рыдания, что раньше. Они были тише, слабее — как будто вместе с болью уходила часть ужаса, державшего его весь день.

Юнги убрал руку, но не встал. Остался рядом, не касаясь, не говоря ничего. Только сидел, и его присутствие вдруг перестало казаться тенью, от которой нужно бежать.

---

Слёзы на ресницах ещё не успели высохнуть, когда усталость накрыла Чимина, словно мягкое одеяло. Он дрожал, тихо всхлипывал даже во сне, но боль отступала, и вместе с ней утихала буря внутри.

Юнги всё ещё сидел рядом. Не шевелился, не издавал ни звука. Просто смотрел.

Он не знал, сколько прошло времени — минуты или часы. Всё вокруг словно растворилось, остались только они двое: хрупкое тело омеги, свернувшееся калачиком на кровати, и он сам, впервые за долгое время чувствующий не ярость, не силу… а что-то иное. Что-то опасное.

— Дурак… — шепнул он почти неслышно, проводя пальцами по мягким светлым волосам.

Прикосновение было осторожным, как к хрустальному стеклу. Он боялся разбудить его, боялся причинить ещё боль. Но не мог не коснуться — пальцы будто сами скользнули по прядям, задержались на тёплой коже шеи.

Он вспомнил ту первую секунду, когда увидел его. Слишком яркое солнце, слишком мягкая улыбка, которую он сразу захотел стеречь от всего мира.
И как же быстро он это забыл.
Мир, в котором он жил, учил не чувствовать. Там нежность считалась слабостью, а любовь — угрозой. Он забыл, как это — заботиться. Забыл, как это — быть человеком.

А теперь сидел здесь, рядом с тем, кого поломал, и впервые за многие годы жалел.

— Прости, — шепнул он, не зная, слышит ли тот. — Я… исправлю это. Клянусь.

Он не знал, как. Не знал, с чего начать. Но в тот момент он пообещал себе одно: научиться быть нежным. Научиться заботиться. Ради него. Ради того, кто, сам того не ведая, пробудил в нём то, что он считал давно мёртвым.

Юнги чуть сильнее провёл ладонью по волосам Чимина и задержался так — неподвижный, задумчивый, с новым, пугающим теплом в груди.

Впервые за долгие годы он чувствовал, что хочет быть рядом не потому, что может, а потому, что должен.

Юнги уже собирался встать, но что-то остановило его. Едва заметное движение — лёгкое, почти невесомое.
Пальцы Чимина, до этого прижатые к груди, вдруг дрогнули и неуверенно потянулись вперёд.

Он не проснулся — дыхание оставалось ровным и глубоким. Но даже во сне его ладонь нащупала край рубашки Юнги и слабо сжала ткань, будто цепляясь за неё. Будто боялась, что он уйдёт.

Юнги застыл. На миг сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Такой доверчивый, такой беззащитный… и всё ещё тянущийся к нему, несмотря ни на что.

Он накрыл эту крошечную ладонь своей — осторожно, чтобы не разбудить, и остался так, сидя на краю кровати, пока за окном медленно бледнело небо.

— Я никуда не уйду, — прошептал он, даже зная, что его не слышат. — Ни сейчас, ни потом.

И впервые эти слова не были обещанием кому-то другому. Они принадлежали только им двоим.