Глава 7. Метка
Боль была первой.
Она обрушилась на него, едва Чимин пришёл в себя, словно ножом резанула по самому нутру. Тупая, глубокая, предательская — там, где её не должно было быть. Омега зажмурился, захлебнувшись воздухом, и согнулся, прижимая колени к груди.
Он помнил… слишком хорошо помнил, что произошло ночью.
Память выдавала обрывки — тяжёлое дыхание над ухом, горячее прикосновение, к которому тело отзывалось вопреки его крикам, чужой запах, впившийся в кожу. А потом — острая, обжигающая боль на шее, от которой теперь всё ещё горело.
Чимин провёл дрожащей рукой по тому месту — и резко отдёрнул её. Жжение вспыхнуло с новой силой, как будто под кожей полыхал огонь.
Он всхлипнул. Потом ещё раз. А через мгновение рыдание сорвалось с губ так громко, что собственный голос эхом отразился от стен.
— Н-нет… нет… — он мотал головой, не в силах ни остановиться, ни взять себя в руки. — Эт… этого не было… пожалуйста…
Он не мог этого вынести. Не мог принять мысль, что на его теле теперь метка. Что кто-то… он… позволил себе это.
Что теперь он связан с ним.
Дверь распахнулась почти бесшумно, но Чимин всё равно вздрогнул, словно от выстрела.
Он даже не поднимал головы — просто свернулся клубком на постели, дрожа и захлёбываясь рыданиями.
Юнги остановился у порога и долго стоял молча. Его взгляд скользил по изломанной фигуре омеги, по сжатым плечам, по дрожащим пальцам, цепляющимся за простыню.
Он чувствовал всё.
Каждую вспышку страха. Каждый укол боли. Каждую волну отчаяния, что билась внутри Чимина. Метка связывала их теперь не только телом — душой.
— Перестань, — тихо произнёс он, но в голосе прозвучал не приказ, а усталость.
Чимин вздрогнул, судорожно втянул воздух и сжал зубы, стараясь заглушить рыдания. Но чем сильнее он пытался, тем громче они становились.
— Уходи… — выдохнул он, не оборачиваясь. — Пожалуйста… просто уйди…
Юнги сделал шаг вперёд. Потом ещё один.
Его тень легла на омегу, и Чимин съёжился, словно от прикосновения. Жжение на шее вспыхнуло сильнее, будто метка отзывалась на приближение альфы.
— Я не могу, — спокойно ответил Юнги. — Ты мой теперь.
— НЕ ГОВОРИ ТАК! — сорвался крик, полный боли и отчаяния. Чимин резко поднял голову, и глаза его были красными, распухшими от слёз. — Я не вещь… не игрушка… не твоя собственность!
Он дрожал, едва удерживая себя от того, чтобы не ударить, не сорваться, не разбить всё вокруг. Боль внутри была сильнее, чем любая клетка тела могла вынести.
Юнги не отвёл взгляда. Он подошёл ближе, опустился на край кровати и протянул руку — медленно, осторожно.
Чимин отпрянул, но альфа не отнял ладонь.
— Я знаю, — тихо сказал он. — Но метка уже есть. Ты это чувствуешь… и я тоже.
Он смотрел на него всё теми же холодными, почти нечитаемыми глазами, но теперь в них мелькало что-то иное — не хищная власть, а странное, тихое беспокойство.
— Она не исчезнет, малыш, — выдохнул Юнги. — И от того, что ты будешь плакать, тоже ничего не изменится.
— Тогда ненавижу тебя… — прошептал Чимин, срываясь на рыдание. — Больше всего на свете…
Юнги закрыл глаза на секунду. Его дыхание стало чуть тяжелее, но он не двинулся.
Он чувствовал каждое это слово — словно они были выжжены прямо на его коже. И всё же оставался рядом.
— Пусть так, — произнёс он глухо. — Но я всё равно здесь.
Чимин снова закрыл лицо руками, словно так можно было спрятаться от реальности. Но слёзы всё равно текли — горячие, горькие, бесконечные. Его плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, и казалось, что он просто не справится… не переживёт это утро.
Тепло приблизилось совсем близко. Сначала он почувствовал запах — тот самый, мятный, тяжёлый, сводящий с ума, — потом лёгкое движение воздуха и тихий шелест ткани.
Чимин вздрогнул, когда что-то мягкое коснулось его плеча.
— Не трогай… — сорвалось из его пересохшего горла. — Не смей…
— Тихо, — Юнги говорил так, будто уговаривал дикое животное, — я не причиню тебе вреда.
Он наклонился ближе и осторожно накрыл тело омеги рубашкой. Ткань скользнула по горячей коже, спрятала её от взгляда, и Чимин впервые за утро смог сделать хоть один полноценный вдох.
— Я сам… — прошептал он, но пальцы дрожали так сильно, что застегнуть пуговицы он не смог бы даже если бы захотел.
Юнги ничего не сказал. Он просто взял его за руки — аккуратно, как что-то хрупкое, и начал застёгивать рубашку сам. Пуговица за пуговицей. Медленно. Спокойно.
Каждое движение будто говорило: я рядом.
— Не смотри на меня… — голос Чимина сорвался, и он снова зажмурился. — Я грязный… мерзкий…
— Нет, — ответил Юнги тихо, почти шёпотом. — Ты не грязный. И никогда не был.
От этих слов омега словно сломался окончательно. Его губы дрожали, дыхание снова сбилось, и он уткнулся лбом в колени, сжимая край рубашки.
— Тогда почему так больно?.. — выдохнул он, захлёбываясь слезами. — Почему я хочу ненавидеть тебя… и не могу?..
Юнги не ответил. Только прикоснулся к его плечу, тёплой, тяжёлой ладонью — и этот жест вдруг оказался важнее любых слов.
— Это метка, малыш, — наконец сказал он. — Она связывает нас. Я чувствую твою боль… и она режет меня так же.
Чимин всхлипнул громче, но не отодвинулся. Может, сил уже не осталось. А может… в глубине души он знал, что сопротивляться этой связи бесполезно.