seventeen
Уже четвертый день я сижу дома, в груди – непроходящий комок, который вызывает у меня чувство удушающей тошноты. Сегодня я проплакала два часа подряд. Этот неудержимый болезненный плач я даже не пыталась остановить. Еще один мучительный день вдобавок к предыдущим. Я постоянно думаю о Леонардо. Иногда вспоминаю, что нужно поесть, но мне удается проглотить лишь несколько кусочков – необходимый минимум, чтобы не умереть с голоду. Желудок не принимает пищу, тело ослабло, голова раскалывается, а в сердце – клубок ярости. Я ненавижу Леонардо за то, что он так меня бросил. Ненавижу саму себя за то, что тешилась надеждами, будто все это может закончиться иначе. Как можно быть такой дурой? Несмотря на предостережение не влюбляться, я все же угодила в ловушку чувств. А что еще можно было от себя ожидать? Разве я стала другой: более сильной, смелой и независимой? Я вовсе не такая эмансипированная женщина, как полагала. Все это было просто иллюзией. И теперь мне плохо, да так, что я без сил, а душа наполнена смятением.
Не отвечаю на телефонные звонки. Гайя звонила несколько раз за эти дни, но я не реагировала. Не отвечаю даже маме, которая, наверное, уже звонит в телепередачу « Кто их видел?». Я хочу остаться одна: вариться в котле своего одиночества и горя. Иногда я настолько опустошена, что дойти от кровати до дивана мне кажется невыполнимой задачей. Потом наступает период, когда я настолько зла, что мне хочется крушить все, что попадается под руку. Несколько минут назад я превратила в крошки упаковку печенья, лупя по ней кулаками. Потом выбросила все в окно. Не думала, что прощание с Леонардо может так повлиять на меня, не решаюсь представить, сколько времени понадобится на то, чтобы снова вернуться к жизни. Я ненавижу Леонардо за то, что он так меня бросил. Ненавижу саму себя за то, что тешилась надеждами, будто все это может закончиться иначе. Оглядываюсь вокруг. В моей квартире еще никогда не было такого хаоса: на полу крошки и пыль, немытые тарелки в раковине, одежда разбросана по скомканной кровати. Эта кровать еще прячет в себе его запах, наш запах. Простыни сохраняют примерную форму наших тел. Я снова хочу вернуться туда, чтобы чувствовать себя ближе к Леонардо.
Снимаю шерстяные тапки и забираюсь под одеяло, на мне байковая пижама с белыми мишками, а сейчас уже три часа дня. Сползаю к самому краю матраса, цепляясь ступнями за край, и позволяю своим чувствам наполниться им. Вижу его лицо. Вдыхаю его запах. Чувствую на теле его руки и губы. Это невыносимо. Я не могу без этого… и одновременно хочу, чтобы все воспоминания испарились без следа в одно мгновение.
На улице дует страшный сирокко: завывает вдоль оконных стекол и забирается между ставен с тревожными звуками. На меня находит сильная тоска. Все старые страхи, неконтролируемые, проявляются вновь: страх не быть на высоте, не быть любимой и достаточно хорошей для кого-то. Страх остаться одной.
В его объятиях все было прекрасно. Я была счастлива, я много смеялась, а теперь могу только пла-кать.
В самый тяжелый момент мне в голову приходят мысли, в которых большинство людей не признаются. Например, проглотить дюжину таблеток и запить водкой или спрыгнуть с двенадцатого этажа здания. А в Венеции разве есть такие высотные дома? Не думаю…
Какая же я балда! (Хорошо, что во всем этом страдании осталось еще место для улыбки.)
Наверное, будет совсем неправильно отправить Леонардо сообщение: сказать, что мне его не хватает и что я жду его возвращения?
Да, это неправильно, я знаю. Но мне уже нечего терять. Беру телефон с тумбочки и начинаю писать его имя на клавиатуре дрожащими пальцами и с сильно бьющимся сердцем. В этот момент, прежде чем я успеваю написать первую строку сообщения, телефон блокируется и дисплей погасает. Я впадаю в панику. Выключаю его и включаю заново, уже опасаясь, что потеряла все данные, и успокаиваюсь, только когда вижу, как иконки медленно появляются на экране.
Я уверена – это знак. Вселенная послала мне знак (и, не пытаясь быть оригинальной, сделала это через мой айфон): мне не стоит связываться с Леонардо, я должна забыть его! Он просто подонок, эгоист, самовлюбленный подлец. Хорошенько подумай об этом, Элена. Ты хочешь сделать себе еще больнее? Нет, не хочу. Я уверена – это знак. Вселенная послала мне знак: мне не стоит связываться с Леонардо, я должна забыть его!
С чудовищной смелостью удаляю его номер из телефона. Чувствую себя ужасно, но это был единственный способ не поддаться заново соблазну. С этого момента Леонардо окончательно выйдет из моей жизни. Я дошла до дна, но я одна из тех, кто должен причинить себе боль, прежде чем очнуться и все осознать. Вот для чего нужно было это страдание – чтобы раскрыть мне глаза на правду. Леонардо был ошибкой, опасным приключением, которым я не должна была увлечься. Он стал для меня прыжком в неизвестность, закончившимся падением.
А теперь действительно настал момент прекратить это.
Я думаю обо всех тех, кто в этот момент страдает от любви, в Венеции и во всем мире, и чувствую себя не такой одинокой. Повторяю себе, что я справлюсь с этим, что это не так сложно, как кажется. Я уже не плачу, концентрируясь на дыхании, как научили меня на занятиях пилатесом. Вдыхаю, выдыхаю. Медленно.
Что я теперь буду делать?
Пока я стараюсь связать между собой невыносимое количество бессвязных мыслей, слышу звонок в дверь. Это Гайя, не может быть никто другой, узнаю ее настойчивость. Я совершенно не собираюсь вставать с этой кровати, чтобы открыть дверь. Не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии, и не смогу вынести ее вопросы.
Лежу неподвижно. Звонок смолк. Может быть, Гайя подумает, что дома никого нет, и смирится. Но она совсем не такая. Через несколько минут начинает звонить снова, с еще большей настойчивостью. Потом опять тишина.
– Элена! – Ее голос отдается эхом у меня в голове, как в пустой комнате. – Элена, открой, ты заставляешь меня беспокоиться!
По инерции плетусь к двери и замираю.
– Я знаю, что ты там! Если не откроешь, вызову пожарников, чтобы взломать эту чертову дверь! – кричит, ударяя кулаками, будто действительно собирается ее выбить.
В конце концов открываю и позволяю ей зайти.
При виде меня она широко раскрывает глаза.
– Можно узнать, что с тобой происходит? – спрашивает она, разглядывая меня с головы до ног.
Не дождавшись ответа, душит меня в объятиях и целует в щеку. Тепло этого объятия распахивает мое сердце. Я растворяюсь в нем и отдаюсь ему полностью. Как я могла подумать, что смогу обойтись без нее? Гайя – это единственный человек, которому я могу доверить то, что от меня осталось.
И тогда я рассказываю ей все. Смело, честно и без стеснения. Вся правда о Леонардо вытекает из моих губ: наш первый раз в палаццо, дьявольское соглашение, испытания, секс, мое сопротивление, моя потерянность. Она слушает молча, сидя напротив меня на диване, недоверчиво покачивая головой, огромные глаза прикованы ко мне.
Под конец повествования Гайя шокирована и взволнована, слеза стекает по щеке. Ну вот, мне удалось оставить ее без слов, для нее это редкость. Не произнося ни слова, она просто сжимает меня в объятии. А я утопаю в ее руках, как в теплом бассейне, в котором чувствуешь дно и невозможно утонуть. Сейчас я ощущаю настоящие чувства. В те немногие мгновения, когда Гайя меня обнимает, ей удается передать мне толику умиротворения, которое пока что сложно принять. Но теперь я действительно не одна.
– А почему ты мне раньше не сказала? – спрашивает, убирая мне прядь волос со лба.
– Потому что боялась, что ты меня осудишь.
– Я? – восклицает она. – Эле, когда это я тебя осуждала?
Опускаю глаза, потом поднимаю опять взгляд на нее:
– Мне было стыдно.
Сейчас мне на самом деле стыдно, что я лгала Гайе, но ее зеленые глаза полны прощения.
– Эй, – шепчет она, обнимая меня за плечи, – ты же знаешь, что я всегда буду с тобой, что бы ни случилось.
– Я знаю… – мне так приятно это слышать.
– Ну а теперь? Что ты будешь делать с Леонардо? – спрашивает со сдержанностью, которой я никогда в ней не видела.
– Забыть его, оставить все позади. Мне очень плохо, но еще больше я злюсь. Гайя берет мои руки в свои, и это поощряет меня на разговор. – Еще больше я злюсь на себя. Это я влюбилась в него, как идиотка! – говорю с чувством. – Он меня много раз предупреждал. Я думала, что смогу участвовать на равных в той игре, а вместо этого… Боже мой, какая я злая! – Слова замирают у меня в горле.
Гайя качает головой:
– Если бы ты сказала мне об этом раньше, возможно, я смогла бы тебе помочь. Ты все держала в себе, а я даже ничего не заметила! – укоряет она себя.
А я нарочно оставила ее в неведении по поводу всего происходящего.
– Это я виновата. Я ошиблась во всем, в чем только можно было ошибиться. Леонардо заставил меня лгать самым близким мне людям. Это ужасно. Я знаю. И мне очень жаль.
– Нет, даже не думай произносить слово «виновата», – говорит она рассерженным тоном.
– Ты ни в чем не виновата. Это плохо закончилось, но угрызения совести уже ничему не помогут.
– Боже мой, Гайя… – В отчаянии опускаю голову. На минуту закрываю глаза, а когда открываю, из них снова ручьем текут слезы.
– Эй, хватит плакать, ты не сделала ничего плохого, просто следовала тому, что говорит твое сердце, – она наклоняется ко мне и растягивает мои губы в улыбку. – Ну скажи мне хотя бы, что ты хоть чуть-чуть развлеклась… – провоцирует она меня заговорщическим тоном.
У меня вырывается настоящая улыбка, и я утираю слезы.
– А у тебя как дела? – спрашиваю, выныривая из водоворота своих чувств. – Мы говорим только обо мне…
Гайя тяжело вздыхает.
– У меня новости. Я тебя поэтому и искала.
– Хорошие или плохие?
– Да я и сама не знаю, – она пожимает плечами.
– То есть?
– Я рассталась с Якопо, – ее лицо мгновенно темнеет.
– Нет! – Мне искренне жаль, их история мне нравилась. – Что случилось?
– Он предложил мне жить вместе, – объясняет тихим, невыразительным голосом, – и когда меня поставили перед таким важным выбором, я поняла, что не могу лгать ему и себе самой.
В ней, такой импульсивной и легкой, кажется, начинает проявляться уравновешенное самосознание.
– А Белотти имеет ко всему этому отношение? – спрашиваю, уверенная, что так оно и есть.
– Эле, я попыталась его забыть, но мне не удается, – ее глаза светятся, когда она произносит это. – Якопо был само совершенство, он окружил меня вниманием и подарками, но этого мало. Я продолжаю думать об этом подонке.
– Вы хотя бы виделись?
– Говорили по телефону, – отвечает, почти со смирением, – у него жесткий график тренировок. Этот год очень важен для него, он должен превзойти неудачи прошлых месяцев.
– И следовательно?
– Следовательно, не важно, – волна грусти пробегает у нее по лицу, – даже если он далеко, даже если я смогу увидеть его только в конце сезона… буду ждать. Что мне еще остается?
– Даже если он далеко, даже если я смогу увидеть его только в конце сезона… буду ждать. Что мне еще остается?
Киваю головой в знак того, что я рядом и понимаю ее.
– Возможно, я сделала глупость, о которой потом горько пожалею, – вздыхает Гайя. – Якопо было очень плохо, он действительно был влюблен, знаешь?
– Знаю, я надеялась, что у вас все получится, мне бы очень хотелось иметь подругу-графиню, – пытаюсь пошутить.
На губах Гайи появляется улыбка, но тут же исчезает.
– А вместо этого у тебя просто подруга-дура!
– Ну, в таком случае нас двое!
* * *
После ухода Гайи наплыв мыслей, в которые я была погружена, постепенно растворяется. Как будто с души упал камень, оставив чувство легкости и освобождения. Разговор с ней оказал на меня благотворное действие. Рассказав Гайе правду, я смогла увидеть все как бы со стороны.
Теперь я начинаю верить, что счастье может еще вернуться. Я должна пережить мою боль и думать о Леонардо как о прекрасном периоде моей жизни, который остался в прошлом. Мне сейчас просто нужно понять, в каком направлении двигаться. Я могу погрузиться с головой в работу, например, принять предложение о работе в Падуе, если еще не поздно. Я хочу быть сильной, рациональной, мне скоро стукнет тридцать, и пора начинать управлять собственной жизнью, сосредоточившись на важном. Найти свое место в мире. Больше нет Элены, тающей в объятиях Леонардо и с нетерпением ожидающей каждого его жеста и каждого слова. Не я была той женщиной. То была женщина, которая нужна ему. А теперь мне нужно вернуться к самой себе, но без Леонардо – стать той Эленой, какая я есть.
* * *
Вздыхаю. Проще сказать, чем сделать. Следует начать с мелочей: иду в спальню застелить постель. Заправляю чистое постельное белье, а грязные простыни бросаю в бельевую корзину, чтобы постирать – хочу освободиться от его запаха и его образа. Потом открываю окно, чтобы сменить застоявшийся воздух этой комнаты. Пусть свежий порыв ветра унесет все воспоминания. Пока я все это делаю, в голове возникает мысль. А может быть, мои чувства к Леонардо были не любовью, а лишь притяжением запретного плода? Эта идея мне не нравится. Совсем. Но что, если это действительно так?
Довольно! Не хочу об этом думать. Правда, мысль о том, что наши отношения были лишь проявлением скрытого желания бунтарства, возможно, поможет мне пережить все это…
Перехожу в столовую и беру с полки красивейший иллюстрированный том о Микеланджело и Сикстинской капелле. Обычно творения великих помогают мне обрести покой. Я ложусь на диван, подложив под голову подушку, и начинаю листать альбом, останавливаясь на отдельных привлекающих внимание деталях. Когда дохожу до середины тома, мне на грудь выпадает лист бумаги. Это мой портрет, который нарисовал Филиппо в ночь перед отъездом. Я вложила его между листков альбома, чтобы не дать ему смяться, а потом забыла, и теперь мое сердце сжимается от этой находки.
Какая же ты красивая… Ты так хорошо спала сегодня ночью…
Внезапно на меня находит неизмеримая ностальгия. Фил, ну как же я сразу не поняла, что ты был тем самым, кому я должна была позволить любить себя? С тобой я чувствовала себя действительно защищенной. Ты принимал меня такой, какая я есть, со всеми моими причудами и недостатками, не требуя, чтобы я изменилась. А я не сделала ничего, чтобы защитить это чистое, искреннее чувство, которое нас связывало, не смогла позаботиться о нем. Я плохо обошлась с Филиппо, лелея глупые иллюзии. Только теперь понимаю, что я потеряла.
Слеза медленно стекает по щеке, за ней другая.
Я захлебываюсь в отчаянном плаче, ни злом, ни болезненном… Такие слезы бывают адресованы важным для нас людям, с которыми мы связаны больше, чем сердцем, телом и умом. Эти слезы смывают все переживания последних месяцев. И когда я успокаиваюсь, то остаюсь без сил. Но скоро во мне появится новая сила, я готова возродиться вновь. И первое, что мне необходимо сделать, – попросить прощения у того, кто стал жертвой моих ошибок.