Вьющиеся розы

Т/и плюхнулась на табурет и разревелась. От банального женского одиночества, от любви, которая переполняла ее сердце и была никому не нужна.

Глупая, глупая мисс Т/и Т/ф.

Спустя пять часов Т/и крепко спала. На пружинной кровати мотеля, под толстым зимним одеялом. Спала без сновидений, в твердой уверенности, что спряталась достаточно далеко, чтобы ее не нашел никто на свете.

Солнце щекотало веки, заставляя жмуриться, и бесцеремонно вторгалось в мягкое и безопасное пространство сна. Т/и сморщила нос и приоткрыла левый глаз. Веко казалось больше и тяжелее обычного. И лучше было бы спрятаться за ним снова. Потому что картина, представшая сонному взгляду Т/и, разом согнала остатки блаженного забытья, принудила вспомнить, что ее сюда привело. Чужая стена с чужими обоями, безликая комната, которая лжет, что она может стать твоим домом, стоит только заплатить 200 долларов цепкому хозяину мотеля. Чужое утро. И только солнце с его бессердечной радостью упивается новым началом. Началом чего?..

Она нехотя поднялась. Скорее бы этот день закончился. И следующий тоже. А лучше всего, проснуться примерно через месяц. И чтобы это пробуждение не сопровождалось такой болью, что воздух кажется горьким.

Т/и вяло помотала головой и побрела в душ. Сегодня вечером ей предстоял разговор с мамой. Если очень постараться, то завтра утром. Может, она зря туда едет? Может, стоит добраться до ближайшего аэропорта и улететь. Куда-нибудь. И, главное, в дорогу саму себя не брать. Т/и поливала себя водой, не чувствуя ни ее температуры, ни запаха. Сосредоточилась. Вода, как и во многих автономных мотелях, отдавала какой-то химией. Наверное, обеззараживающий раствор. А это хорошо, что она моется в душе. Значит, у нее не депрессия. Т/и почему-то вспомнила, что людям, больным депрессией, становится настолько безразличен окружающий мир и собственное тело, что они не умываются месяцами. Просто лежат, не имея ни сил, ни желания поднять себя на ноги. Т/и накинула белый махровый халат, висевший в ванной, и вернулась в комнату. Попробовала лечь. Не пролежав и пары минут, вскочила как ошпаренная. От резкого движения закружилась голова. Но это было неизмеримо лучше, чем лежать и позволять смертельно-холодной тоске расползаться по телу. Ей казалось, что она вся наполнена одной болью, безысходностью, капля за каплей высасывающей силы.

Воздух отчего-то сделался таким тяжелым, что нет возможности разогнуться, распрямить плечи.    Т/и подошла к окну, удостоверилась, что оно раскрыто настежь. Почему же нечем дышать? Как после долгого бега, когда никак не можешь восстановить сбитое дыхание.

Закрыла окно. Лучше уж пройтись по окрестностям, чем торчать в жару в номере мотеля — точнее, одного из жилых корпусов мотеля — и пытаться надышаться через пластиковую коробку окна. Вот и Хелдон говорил, что нужно гулять около двух часов в день. Интересно, как бы она это делала во время рабочего семестра.

Т/и заставила себя сделать макияж. Как знак того, что она живет. И будет жить дальше. И никуда улетать от самой себя не собирается. Отдохнет, восстановит силы — и вперед.

Только вот куда это — вперед? К пожизненной роли матери-одиночки, смертельно обиженной на всех мужчин мира? К образу одинокой постаревшей Золушки, которую принц так и не довез до алтаря? А то, что в ее собственной сказке был только один принц, было прописано в основу ее мироздания. Один. Как не могло быть двух солнц.

С головой, гудящей от мыслей, одна другой чернее, с трудом фокусируясь на отдельных элементах пространства, Т/и вышла из мотеля. Точнее, почти вышла.

Медленным усилием воли заставила себя закрыть дверь номера, вяло дернула ручку, чтобы убедиться в том, что операция удалась. Прошлась по темному общему коридору, шириной в пару локтей. В него выходило несколько дверей от таких же номеров, как и ее собственный. Открыла пластиковую входную дверь, зажмурилась от яркого солнца, радостно вопиющего с ясного небосклона. И едва не полетела вниз по ступенькам, когда в ее спину врезалось нечто внушительное. Впрочем, это внушительное и удержало Т/и от неминуемого полета, бесцеремонно, но эффективно ухватив ее за шиворот.

— Извините, дамочка. Но вы сами ударили по тормозам. — В поле зрения Т/и возникла кожаная безрукавка с заклепками. Выше лежала черная борода, заплетенная на концах в две тонких косы. Еще выше… — Эй, дамочка, ты чего такая белая?

— Ге, оставь барышню в покое.

Рядом с ними как из-под земли появилась спортивная девичья фигурка, затянутая в черную кожу. Черная безрукавка, тонкие руки в браслетах татуировок.

— Сколько тебе повторять, Сак! Мне не нравится, когда ты называешь меня Ге.

— Да ладно, Герман, здесь все свои. — Девушка подмигнула Т/и из-под длинной иссиня-черной челки.

— Извините, мне пора, — пробормотала Т/и, пытаясь обогнуть Германа и поскорее оказаться подальше от людей вообще и от этой странной парочки в частности.

— Не-е, лапа, в таком виде я тебя одну не пущу, — раскатисто пробасил Герман. Он говорил внушительно и неторопливо, так, словно Т/и давно и бесповоротно числилась в его подопечных.

— Я позову полицию… — заявила Т/и, однако в ее голосе не было уверенности. Раньше бы она непременно так и сделала. Уж во всяком случае, испугалась бы — точно. А сейчас ей было почти все равно. Ей даже были немного симпатичны эти неожиданные собеседники, по крайней мере это были живые люди, присутствие которых отвлекало от всего того, от чего Т/и так поспешно бежала из Атланты.

— Ге, не газуй, видишь, дамочка стесняется. — Девушка переглянулась с Германом, скользнула глазами по лицу Т/и. — А что, может, и правда составишь нам компанию?

— Пиво за наш счет, — заверил Герман.

— Спасибо, — хихикнула Т/и, проникшись гротеском ситуации. Она, учительница литературы, забеременевшая от первого встречного, пьянствует где-то в бескрайних просторах прерий с парочкой удалых байкеров.

— Скажите честно, — Т/и подавила истерический смешок, — дальше вы мне предложите ограбить какой-нибудь рефрижератор?

— Твой ход мыслей мне нравится, — серьезно сказала девушка, — но как-нибудь в другой раз, о’кей? У нас, видишь ли, медовый месяц.

— И только поэтому мы вдвоем, без наших гарпий, — внушительно сказал Герман.

Т/и не заметила, что они уже шагают по обочине шоссе, оставив позади мотель и стоянку.

— Гарпии — это кто?

— Наша банда. Герман там один из рулевых, — с гордостью объявила девушка. — Кстати, как тебя зовут, дамочка?

— Т/и.

— А меня Сакура.

Т/и кивнула.

— Весьма необычное имя. Вы откуда?

— Из Джаспирса, штат Алабама.

— Далековато.

— Для нашего «харлея» нет ничего невозможного.

Это произнесла Сакура, но Т/и почти услышала, как ту же фразу говорит Герман. С искренней любовью и гордостью.

— А я беременна. — Ляпнула и ужаснулась. Кому и о чем она говорит?

— А-а-а, — протянул Герман, — значит, пива не будет.

…И главное, зачем?

— Тебя как; поздравить или посочувствовать? — безмятежно поинтересовалась Сак.

— Радостно посочувствовать, — хмыкнула Т/и.

— Да не парься, — пробасил Герман. Его движения были неторопливы, но из-за своего внушительного роста он то и дело оказывался впереди. Когда замечал, что спутницы отстали, Герман останавливался, дожидаясь их, и некоторое время старался не делать слишком больших шагов, но потом снова опережал девушек. — Правда, тебе не о чем париться. Ты классная девчонка, и все у тебя классно.

— Ага. Классно. Будет когда-нибудь.

— Если будешь думать так, не будет никогда. — Сакура сдула с глаз длинную рваную челку.

— А как я должна думать? — заводясь, сказала Т/и. — Что он классный парень и пусть трахается с кем угодно, лишь бы ему было хорошо? Что мой ребенок будет счастлив, потому что мама любит папу, а тот иногда даже навещает его на выходных? Что я тоже классная, и пусть меня предал любимый человек, я все равно классная. Так?!

—Ну что ты встаешь на дыбы, — философски проговорила Сак, глядя туда, где размытая от жары полоска горизонта пыталась отделить небо от тверди.

— Я думала, вы байкеры, а вы, похоже, самые что ни на есть нью-эйджеры, — зло бросила Т/и.

— А кто тебе сказал, что байкер не может быть нью-эйджером? — спросила Сакура и рассмеялась, глядя на вытянутую от изумления физиономию Т/и.

— Она шутит, — помолчав, объяснил Герман.

— Шучу, конечно, — Сакура слегка толкнула Т/и тонкой рукой в татуировках. — Хочешь анекдот в тему?

— Не уверена, — честно призналась Т/и. Потом немного подумала и вздохнула. — Давай, хуже уже не будет.

— Попадают, значит, в ад католик, еврей и нью-эйджер. Жара, крики, запах серы и все такое. Их главный черт и спрашивает: «Ну, как вам ад?» Католик гордо вздернул дрожащий подбородок и сказал: «Я готов ко всем испытаниям!» Еврей сказал: «А какая мне разница? Я уже там ко всему привык». А нью-эйджер, обливаясь потом, напялил улыбку. «Ад? Какой такой ад?».

Герман хохотнул, с гордостью поглядывая на свою новоиспеченную супругу. Обхватил Сакуру своей ручищей и слегка оторвал от земли. Она быстро справилась со своей довольной физиономией и состроила независимую гримасу.

Т/и захотелось провалиться сквозь землю.

— Неплохо, — выдавила она. — И как это относится к моей ситуации?

— А как захочешь. — Сак одернула кожаную безрукавку.

Т/и помолчала. Развернулась в обратном направлении.

—Ладно, ребята. Спасибо за прогулку. Пожалуй, мне пора.

— А тебе, похоже, в кайф сидеть по уши в этом дерьме, — заметила Сак.

— Отвали. — Т/и сама не заметила, как заговорила с интонациями коренных жителей Алабамы. Но что-то внутри отозвалось на слова Сак, резануло неприятным отголоском. Неужели и вправду в кайф? Нет. Слишком уж больно. Такой болью не бодрят пресные чувства, потому что от нее жизнь не кажется ярче. Она просто — не кажется.

— Слушай, если бы мы сегодня с тобой не столкнулись… — Сакура остановилась и повернулась к Т/и.

— Если бы я ее сегодня не толкнул, — внушительно поправил Герман.

— …то каждый бы продолжил заниматься своим: ты — молча страдать, мы, — она бросила на Германа взгляд из-под челки, — пить пиво, пилиться и объезжать «харлея».

Т/и тоже остановилась. Молчала, закусив губу, и машинально прикрывала сцепленными руками живот.

— Но раз уж наши трассы пересеклись, выжми из ситуации все, что возможно.

— А вдруг нас тебе послал Господь? — неожиданно спросил Герман, вздохнул и поправил косички на бороде. — Вот придем — и сразу в бар, Сак.

— Это, конечно, очень круто — не просить помощи тогда, когда она тебе действительно нужна. Скажи, Ге?

Герман промолчал.

Т/и подняла болезненный взгляд.

— Я уже. Попросила. У вас. Я ненавижу его. И люблю его. У меня будет от него ребенок. Но он меня предал. — Ее голос был сухим, как прошлогодняя трава. — Как мне жить дальше?

— Радостно, — спокойно объявила Сакура.

— С оттягом, — пропыхтел Герман. — Дамочки, вы не находите, что стало слишком жарко для прогулок?

— Я не поняла. — Т/и растерянно переводила взгляд с одного на другую. — Но ведь это получится как в вашем анекдоте: «Какой такой ад?»

— И вправду не поняла, — вздохнула Сак, сдула челку. — Гер, ну объясни ты ей.

Герман решительно сгреб Сакуру и перенаправил ее в сторону мотеля.

— По дороге, Сак.

—Ладно, муж, как скажешь.

Т/и ничего не оставалось, как двинуться следом.

Герман вздохнул.

— Ты молодая баба. Так?

— Так, — неуверенно согласилась Т/и, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Ты беременна и вроде как здорова. Так?

— Так.

— У тебя достаточно бабок, чтобы разъезжать по стране и есть досыта. Так?

— Так. — Т/и не вытерпела: — К чему ты ведешь, Герман?

— Ты не дура. И не уродка…

— Да.

— Ну и что тогда не классно? — недоуменно пробасил Герман.

— Тебе не кажется, — Сакура стряхнула несуществующую пылинку с плеча Т/и, — что ситуация прямо противоположна той, которую ты себе нарисовала. И ты сейчас спрашиваешь «Какой такой рай?»

— Все так. Но я хочу любить. И быть любимой. — Слова Т/и  звенели неожиданной для нее самой силой. — Я не собираюсь больше себе врать. Я хочу семью и детей.

— Вот это уже похоже на правду. — Сакура поудобнее устроилась под тяжелой рукой Германа, лежавшей на ее плече. — И, заметь, это не отменяет твоей законной злости. Если вздумаешь бить ему морду — свистни, мы с удовольствием поучаствуем.

— Только тогда тебе придется поискать другого кандидата в мужья, — хохотнул Герман.

— Мне не нужен другой. Как не нужно другого солнца на небосклоне. — Этот образ, пришедший Т/и еще утром, и сейчас казался ей самым подходящим выражением ее чувств по отношению к Пятому Харгривзу.

— Я бы предложила курнуть травки, да тебе, наверное, нельзя. Тогда вылезай из своей клетки… — Сак постучала себя пальцем по лбу, — каким-нибудь другим способом. Она вынырнула из-под руки мужа. — Сколько, по-твоему, звезд на небе?

— Что? — Т/и опешила. — При чем тут звезды?

Но Сак только хмыкнула в ответ.

— Подождите-подождите. — Глаза Т/и расширялись по мере понимания. — Звезды — это солнца. Значит, даже на моем небосклоне их миллиарды.

— Ты сама это сказала, — пожала плечами Сакура. — Хотя, сколько их там понатыркано, я сказать не берусь, но уж явно не одна.

Т/и потрясенно молчала.

Спустя полчаса вся компания сидела в небольшом ресторанчике мотеля. Ресторанчик занимал центральный зал отдельного здания, где размещался кабинет хозяина мотеля, подсобные помещения, кухня и прачечная. Герман и Сакура, перебрасываясь шумными замечаниями по поводу местной кухни и качества пива, ели быстро и жадно. Т/и с аппетитом уплетала хлопья с молоком, которые по случаю ее особого положения были выданы ей женой владельца мотеля, высокой ловкой женщиной в аккуратной форменной блузе.

— Вообще-то каши, омлет, хлопья и яйца с беконом входят в меню завтрака, — веско заметила она, кивая в сторону выставленного перед кассой пластикового листа с напыщенным заголовком: «Лучшие блюда от шеф-повара». — Поэтому, считайте, что вам крупно повезло.

Хрустя хлопьями, Т/и была согласна с тем, что ей сегодня повезло. Вначале эти чудные (или чудесные?) Герман и Сакура, потом этот обеденный завтрак.

Т/и отправила в рот очередную ложку с хлопьями. А интересно, куда это подевался ее токсикоз? Очень мило с его стороны, надо сказать. Покосилась на своих шумных сотрапезников, не отягощенных бременем социальных условностей. В данный момент они отбирали друг у друга зажаренную сосиску-барбекю. Пожалуй, рядом с этими молодоженами существует только два варианта обеда — либо поддаться их неприкрытому живому восторгу и с аппетитом съесть свое блюдо, либо презрительно сжать губы и унести поднос с обедом в какой-нибудь максимально отдаленный угол ресторана. И оттуда с благородным негодованием слушать взрывы хохота и жизнерадостное чавканье. Интересно, какой бы из этих двух вариантов выбрала прежняя Т/и. Та Т/ишка, которая проснулась утром в первый день своего отпуска. Та Т/и, которая еще не догадывалась ни о своей собственной страстности, ни о том, что скоро в ее судьбе появится Пятый Харгривз, мужчина в черном доспехе со знаменем в руке. Появится и останется навсегда, отразившись в маленьком комочке жизни у нее под сердцем.

— У тебя классный аппетит! — смачно хрустя стеблем сельдерея, заявила Сакура. — Я думала, что все беременные едят как дохлая птичка. А ты наворачиваешь уже вторую порцию хлопьев.

Т/и улыбнулась с набитым ртом. Ест она и вправду немало. То ли сказывается голодовка последних дней, то ли начинается еда за двоих. Как бы не растолстеть, ей ведь еще нужно найти подходящего папу для своего малыша. А для этого нужно следить за собой, назидательно сказала она сама себе, отправляя в рот новую порцию.

— Герман, а давай пригласим Т/и к нам в Джаспирс? Познакомится с нашими парнями. Может, глянется кто.

— Как скажешь, Сак.— Герман шумно отхлебнул пива. Перед ним уже стояли три опустошенные кружки. Еще две полные ждали своего часа. И как он собирается вести мотоцикл?

— Нет, ребята. Спасибо, конечно, но мне не очень хочется мотаться из штата в штат в моем положении. Приезжайте лучше вы ко мне в Атланту. Можно со всеми вашими гарпиями. У меня со студенчества не было дома шумных компаний. Тоска!

— Мы не шумные. — Герман провел рукой по усам, стряхивая с них хлопья пены. — Мы очень шумные.

— И вообще, чего мы не видели в твоей Атланте! Небоскребов и у нас хватает. — Сакура ухмыльнулась.

— Ну и ладно, — легко согласилась Т/и. — А то и вправду понаедете эдакой бандой и испортите мою репутацию учителя раз и навсегда.

Тень Ворона - бояр аниме читайте
— Испортить репутацию — это замечательно, правда, Гер? Я думаю, надо соглашаться.

— Надо, только перестань называть меня Гер, глупая Сак.

Т/и с нежностью смотрела на их любовные подначивания. Наверное, счастье выглядит именно так.

— Герман, а почему ты называешь Сакуру Сак? Это у вас семейная шутка?

— Не в том смысле семейная, как ты думаешь.

— Объясни. — Т/и собрала ложкой остатки молока с крошками хлопьев и с сожалением отодвинула тарелку.

Герман шумно вздохнул, словно удивляясь ее непонятливости.

— У меня в роду по отцовской линии были индейцы. Мне нравится, что я похож на них.

Только сейчас, сидя за столом, когда не приходилось задирать голову во время беседы, Т/и поняла, кого напоминал ей Герман. Черные волосы, скуластое лицо, характерный разрез глаз, смуглая кожа.

— Вот здорово! Расскажи.

— А чего тут рассказывать? — Герман погрузил нос в пену очередной кружки. — Дед сбежал из резервации, она, кстати, отсюда не так уж далеко. Нашел мою лихую бабку. Они поженились. В общем, все понятно.

— Он с пеленок офигенный наездник. Правда, конь у нас железный. — Сакура положила руку на плечо мужа. — Зато какая скорость!

— Да уж, — довольно пробасил Герман, — бешеный жеребец «харлей». И настоящий потомок сименолов.

— Потомок кого? — не поверила своим ушам Т/и.

— Сименолов. А ты что-то имеешь против? — подозрительно спросила Сакура.

— Нет-нет. Я просто так.

Т/и и сама не знала почему, но в этот момент она поняла, что в ее жизни все будет замечательно.

Обменявшись телефонами и электронными адресами, новые друзья невероятно тепло распрощались. Герман и Сакура хотели еще познакомить Т/и с их «харлеем», показать новенькие шлемы с эмблемами банды, подаренные гарпиями по случаю свадьбы. Но Т/и честно призналась, что на сегодня с нее достаточно впечатлений. Сакура бросила косой взгляд на ее уставшее лицо и милостиво обещала прислать фото по Инету. Обняв Т/ишку на прощание, Герман и Сакура в обнимку удалились по направлению к стоянке. Удивительно, но алкоголь словно просочился сквозь них, не оставив даже напоминания о себе в виде нетвердой походки или заплетающегося языка. Т/и подумала, что это очень ценное качество для их образа жизни и что, наверное, оно генетически присуще всем байкерам.

Как ни странно, маленькая комнатка в мотеле показалась Т/и гораздо более гостеприимной. По крайней мере, кровать ее встретила как родная. Т/и поставила ноги на стену, а сама, как была, завалилась на прохладное покрывало.

Натадакимас, так, Пятый? Я принимаю мир таким, какой он есть. Тебя, навсегда далекого. Себя. И нашего ребенка. Мне очень хочется быть с тобой, Пятый Харгривз. Заботиться о тебе, растить наших детей, вместе любоваться майамскими пальмами и браниться на москитов Амазонки. Встречать тебя, усталого или веселого, с работы, рассказывать тебе о том, что натворил очередной Джимми на очередном уроке. Вместе смотреть, как взрослеют наши дети, с гордостью любоваться их свадебными фотографиями, играть с внуками в «Политику», «Биржу» и в инопланетян. Но я принимаю твой выбор, Пятый. Потому что мое счастье зависит не от тебя, как не от тебя зависит любовь, которая живет в моем сердце. Странный парадокс. Я люблю тебя и вместе с тем я просто — люблю. Т/и погладила живот кончиками пальцев. Может, это беременность делает ее чувства такими… свободными?..

Т/и сползла ногами со стены, свернулась калачиком. Пожалуй, перед дорогой стоит немного отдохнуть. Но лучше все же контролировать время, иначе либо придется ехать слишком быстро, либо значительную часть пути проделывать уже в темноте. Ни того ни другого Т/и не любила, поэтому она оторвала размякшее тело от кровати и прошлепала к дорожной сумке. Засунула в ее недра руку и спустя некоторое время извлекла электронный органайзер. В очередной раз порадовалась своей предусмотрительности, выбрала в меню сервисный блок, задала время будильника. Пожалуй, часа ей должно хватить. Подумала и поставила галочку в окошке «повтор». Если не удастся поднять себя с первого раза, останется еще три шанса.