Я ухожу
В отделе было глухо. Все разговоры — шёпотом, глаза прятали. Никто не хотел первым назвать то, что мы оба уже чувствовали: между мной и Валерой что-то треснуло. Что-то, что больше не склеить.
Я узнала о «Универсаме» не на допросе, не из докладов, а из обрывков чужого разговора в коридоре и личном посещении их штаба. Марат вёл меня к машине, как напарника, а не как жену начальника. Это уже было странно. Он молчал — и я знала: что-то скрывает.
— Говори, — потребовала я, когда мы остались вдвоём.
Он сжал руль.
— Ты не должна быть в этом деле, Сонь.
— Уже поздно. Мы обеим ногами в нём.
Он выдохнул.
— Исмагилов. Из «Универсама». Это его девочка. Была. Её нашли повешенной. Изнасилованной.
У меня всё похолодело внутри.
Молчание в машине звенело. Я смотрела в окно. Парк проносился мимо. Там, за деревьями, была петля. Была смерть.
А Валера... был с теми, кто убил.
Он вернулся поздно вечером. Домой. Не в отдел. Ко мне. К жене, которую, как он думал, может остановить тоном.
— Где ты был? — спокойно.
— Работал.
— С «Универсамом»?
Он не ответил сразу. И я поняла — да.
— Это сложное дело. Там всё тонко. Серьёзные люди.
— Они убили ребёнка.
— Ты не знаешь наверняка.
— Ты оправдываешь их?
— Я держу баланс. Мы не в сказке, Соня. Здесь, если ломаешь правила, погибаешь. Я защищаю тебя.
— Защищаешь, скрывая убийц?
Он взорвался. Не резко, но с нажимом, как умеет:
— Ты не понимаешь, как работает эта система. Я тебя держу выше. Я тебя не пущу туда, где тебя сотрут.
— Ты не имеешь права решать за меня.
Он подошёл вплотную. Протянул руку — не грубо, но властно. Хотел взять за плечо. Я отшатнулась.
— Не прикасайся. Я серьёзно. Я подаю на развод.
Молчание.
Я впервые увидела в нём не любовь. Не страсть. Контроль.
— Ты не уйдёшь, — сказал он тихо.
— Уйду.
Он шагнул ближе. В его глазах — злость, страх, бессилие. Всё, что он никогда не показывал.
— Без меня ты ничто в этом отделе. Тебя сожрут.
— Пусть. Но я уйду человеком.
Я собрала сумку молча. Он стоял у стены, сжав кулаки. Не остановил. Не позвал. Только пробурчал:
— Пожалеешь.
Я вышла. Тихо. Без крика. Оставив кольцо на полке. Впервые за всё это время — свободной. С разбитым сердцем, но с целой совестью.
Первые часы — как вакуум. Тишина и звон. Я уехала не домой, а к Марату — не потому что было куда, а потому что не могла туда, где пахнет его курткой, его сигаретами, его кожей.
Марат ничего не спрашивал. Просто оставил ключи, показал, где полотенца, и ушёл в дежурство. Я села на пол возле стены. В халате. Без эмоций. Только тупой гул в груди. Боль не пришла. Она выжидала.
На утро в отделе знали все.
Зималетдинов встретил меня у входа с кофе. Подал молча. Глаза внимательные, но не лезет.
— Сама будешь говорить, или мне догадываться? — всё-таки произнёс, когда мы остались в кабинете.
Я смотрела в экран, делая вид, что работаю.
— Мы не вместе, — коротко.
— Это временно?
— Нет.
Он шумно выдохнул, сел, небрежно закинув ногу на ногу.
— Ты понимаешь, во что влезла?
— Это я должна тебя спрашивать. Ты его зам, Вахит. Ты знал?
Он долго молчал. Потом кивнул.
— Я знал, что он заходит к «Универсаму». Он мне не докладывался, но я чувствовал.
— Почему молчал?
— Потому что ты не была готова это услышать. Потому что он... Он реально тебя любил. Только по-своему. А теперь всё — трещина.
Я убрала волосы с лица.
— Я не жертва. Я сама решила уйти. И назад не вернусь.
— Это не он решил?
Я махнула на него рукой и продолжила свою работу,он тихо встал и ушел.
На третий день после ухода Валера не появлялся. Ни в отделе, ни в сообщениях. Телефон — в «не доступе». Я знала этот манёвр. Отмолчаться. Переждать. Потом придти и всё вернуть, как было.
Только я — не прежняя.
Дело Исмагилова я не отдала. Вахит дал добро, хоть и ворчал, что Туркин этого не одобрил бы. А я в ответ: «Теперь я сама себе начальник».
К обеду зашла Рита из соседнего кабинета. Опустилась рядом, будто чувствовала — мне нужно слово.
— Ты держишься, — сказала тихо.
— А у меня нет выбора.
— Если он придёт...
— Не пускайте,хватит с меня этих драм.
Рита кивнула. Женской солидарности в отделе никогда не было — до сегодняшнего дня.
К вечеру в коридоре послышались тяжёлые шаги. Я почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не может быть. Неужели...
— Туркин приехал, — сказал тихо Марат, заглянув в кабинет. — Идёт сюда.
Я не встала. Только медленно перевела дыхание. Сегодня всё будет по-другому.
Я осталась сидеть за столом, словно прибитая. Тетрадь с протоколом расплывалась перед глазами. Ручка выскользнула из пальцев. Сердце стучало глухо, в виски, как барабан. Неужели правда пришёл? После всего — пришёл.
За дверью послышался скрип — тяжёлый, медленный. Я знала его походку. Знала даже то, как его пальцы ложатся на ручку. Всё замерло. Даже воздух.
Он вошёл, как всегда — без стука. Высокий, уверенный. В чёрной форме, будто ничего не произошло. Глаза сразу нашли меня. Но я не поднялась. Не побежала. Не распалась на куски. Просто смотрела.
Я молчала. Ни Рита, ни Марат не шелохнулись.
— Мне нужно с тобой поговорить, — продолжил он. Тон — начальственный, не личный.
Я наконец подняла глаза.
— Здесь или в коридоре? — спросила спокойно.
— Наедине.
— Не вижу смысла.
Он шагнул ближе. И тогда встал Марат. Сдержанно, но жёстко. Валера бросил на него взгляд — короткий, но с зарядом. Но Марат не отступил.
— Я пока не вижу оснований, чтобы вы остались с ней наедине.
Рита встала рядом.
— Вы можете объясниться при свидетелях.
Валера усмехнулся — горько, устало. На секунду я увидела не ледяного капитана, а того самого — живого, близкого. Но это длилось миг.
— Вы что, собрались революцию устраивать? — произнёс он глухо.
Я поднялась из-за стола. В груди всё дрожало. Но голос звучал чётко:
— Ты предал меня, Валера. И не только как муж. Как человек.
— Я не обязан тебе ничего объяснять. Универсам — это часть системы.
— Убита шестнадцатилетняя девочка! — сорвалось у меня. — Ты хочешь, чтобы я закрыла глаза, потому что они — твои люди?
Он сжал челюсть.
— Ты многого не знаешь.
— Потому что ты меня туда не пускаешь.
Молчание. Слишком длинное, слишком громкое.
— Ты не уйдёшь, — сказал он наконец. — Я не позволю. Ты — моя жена. Ты — моя.
Я отступила на шаг.
— Я больше не твоя. Не после этого.
Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Пальцы сжались в кулак. В глазах — гнев. Но и отчаяние. Настоящее. Он не был готов к потере. Даже не понимал, что она уже случилась.
Я повернулась и вышла из кабинета. Сквозь коридор, мимо шокированных взглядов. Без пафоса. Без сцены. Просто — ушла. Потому что знала: дальше — только вперёд. Одна.
.
Когда захлопнулась дверь отдела, я впервые за много недель вдохнула по-настоящему. Воздух был сухим, пыльным, но — свободным. И моим.
Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. За окнами вечерняя Казань начинала гореть огнями. Служебный вход, прохладный ветер в лицо. Я стояла на ступеньках и думала: а что теперь?
Марат догнал меня у выхода.
— Эй, Рыжая... — Он положил руку мне на плечо, мягко. — Ты молодец.
Я не ответила. Только кивнула.
— Хочешь, подвезу?
— Нет. Прогуляюсь.
Он не стал настаивать. Просто кивнул и остался стоять у крыльца, пока я не свернула за угол. Было странное ощущение: как будто я вышла из клетки, которую долго считала домом.
Домой я не поехала. Поехала к трупу. Вернее, туда, где всё началось. Окраина парка. Место, где шестнадцатилетнюю Дашу нашли повешенной на дереве. Слишком аккуратно, чтобы поверить в самоубийство. Слишком много крови под ногами.
С фонариком, протоколом и пледом на плечах — я стояла под тем же деревом, под которым три дня назад лежал её рюкзак. Задумчиво провела пальцами по коре.
— Местные говорили, что её видели с каким-то парнем. На "четвёрке". — Голос Марата прозвучал за спиной. Я вздрогнула, но не обернулась.
— Почему ты всё время оказываешься рядом?
— Потому что тебе сейчас опаснее, чем ты думаешь.
Я обернулась. В его глазах не было жалости — только настороженность и уважение. И... тревога.
— Этот парень — из «Универсама»? — спросила я.
Он кивнул.
— Пацан по кличке "Шарик". Пятый номер в бригаде. С Дашей встречался пару месяцев. Потом она начала что-то спрашивать про «старших». Через неделю — повешена.
Я присела на корточки. Достала фотографии с места преступления. След от обуви рядом с телом. Стёртые, но глубокие. Слишком тяжёлые для девушки.
— Туркин знал? — спросила я глухо.
Марат промолчал. Потом тихо выдохнул:
— Думаю, знал. И не просто знал. Я думаю, он дал приказ это дело тормозить.
Словно удар. Глухой, не в грудь — в спину.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что тебе нужно выбрать. Или ты с ним — и тогда всё это в помойку. Или ты сама. Тогда — война.
Я медленно поднялась. В глазах темнело, не от страха — от ярости.
— Если он правда это сделал — он мне больше никто.
Марат кивнул. Потом достал из папки старую копию допроса — парень с наколками, не в себе, слова скомканные, но одна фраза ясна: «Это Шарик велел молчать. Он сказал, если что — меня Универсам сам в землю закопает».
Я держала лист, как оголённый провод. Сердце билось с такой силой, что казалось — сейчас прорвётся наружу.
— Я доведу это дело, — сказала я. — До конца
— Тогда тебе нужна защита, Рыжая. Эти ребята не по протоколу работают.
— Пусть. Я — тоже больше не по протоколу.
Поздно ночью я сидела у себя, перед доской. Фото Даши, схема связей, красные линии — от "Шарика" к Вите Крюку, оттуда к "старшему", и — к самому верху. Имени не было. Но я догадывалась. Не хотела верить. Но всё сходилось.
И если правда, что Валера покрывает их — я должна это доказать.
Даже если придётся идти против него.
Наутро я была в отделе первой. Документы по делу лежали на столе в чётком порядке — три допроса, протокол с места преступления, выписка из морга. Всё, что касалось Ники, стало личным.
Марат нашёл "Шарика". Взял под предлогом драки. Молодой, наглый, с пустыми глазами. Как будто мир — игрушка, а он всегда её владелец.
— Чего, менты, скучно? — усмехнулся он, когда его ввели в допросную.
Я села напротив. Не кричала, не давила. Только смотрела в глаза.
— Ника. Знакомо имя?
Он улыбнулся. Скривился.
— Знакомо. Чё с ней?
Я бросила на стол фото. Та, где она на дереве.
Улыбка сползла с его лица. Только челюсть осталась нагло сжата.
— Кто с тобой был в ту ночь?
— Ничё не знаю.
Я наклонилась ближе. Шепнула:
— Если ты молчишь из страха — ты не понимаешь, с кем связался.
Он рассмеялся:
— А ты, тётка, с кем?
Дверь распахнулась. Я вздрогнула. Валера.
Он зашёл, как будто всё по плану. Спокойный, хищный взгляд. Закрыл дверь за собой.
— Свободна, Соня, — сказал он. Тон холодный.
— Это моё дело, Валера. Я его веду.
— Я сказал — выйди.
Он смотрел на меня так, как будто я преступник. Как будто предала его.
— Почему ты мешаешь расследованию?
— Потому что ты лезешь туда, где не справишься.
Я встала, дрожащая от злости.
— Ты их покрываешь?
Он сделал шаг ближе. Почти вплотную.
— Тебе показалось. Лучше займись тем, что умеешь — папки перекладывать.
— Скажи прямо: «Универсам» важнее правды?
Он молчал. Лицо — камень. Только челюсть напряглась.
— Ника была ребёнком, Валера. Её убили. Изнасиловали. Повесили. Твоими дружками.
Он схватил меня за руку. Сильно.
— Не вздумай играть в прокурора. Ты — в моём отделе. Ты — моя женщина.
Я резко выдернулась.
— Не путай власть и любовь. Ты теряешь и то, и другое.
Мы стояли в тишине. "Шарик" смотрел с ухмылкой.
— Уходи, — прошептал Валера. — Пока не наделала глупостей.
— Поздно, — ответила я. — Я уже их делаю. Одна из них — это ты.
Я вышла из допросной, не оборачиваясь. Позади остались хрустящий голос Валеры и гнилой смех "Шарика". Я больше не была с ними. Не была с ним.
Я была с правдой.
Я стояла на улице, смотрела, как город гудит машинами, как будто ничего не происходит. А ведь происходило. Я меняла жизнь.
Сзади подошёл Марат. Протянул пачку сигарет — я взяла одну. Закурила впервые за полгода.
— Ну что, Туркина. Мы теперь свободны?
— Пока нет. Но начали дышать.
Я больше не была его. Я снова становилась собой.