Туркина?
Отдел полиции. Казань. Полдень.
Соня сидела в своём кабинете, перелистывая личное дело подозреваемого по новому убийству. Бумаги пахли старой типографской краской, как в архиве, где она пряталась от мира раньше. На безымянном пальце левой руки — кольцо. Золотое, простое, плотное. Оно слегка жгло кожу — как печать, как обет, как проклятие.
Она до сих пор не верила, что всё произошло. ЗАГС. Её паспорт в руке Туркина. Его ладонь, крепко держащая её за талию. Голос регистратора, дежурно радостный: «Объявляю вас мужем и женой». И потом — поцелуй, короткий, властный, публичный. Как клеймо. Как принадлежность.
— Краснова... то есть... мать твою, Туркина, — хмыкнул Зималетдинов, заглянув в кабинет. Он держал в руках стакан с чаем и ухмылялся. — У тебя в графике был только допрос, а ты чё сидишь, как будто тебя перед ЗАГСом повязали?
— Потому что буквально так и было, — пробурчала она, с трудом сдерживая улыбку.
— Ладно, замужем, не приговор, — Вахит швырнул взгляд на её руку. — Но предупреждать-то надо, мы ж теперь к тебе без стука подходить не должны?
— Да пошёл ты, Вахит, — хмыкнула она.
— Ну ты уже, считай, пошла... туда, куда и надо. К нашему хмурому диктатору. Уважуха.
Она усмехнулась, но внутри всё стучало тревожно. Ей казалось, что на лбу у неё теперь надпись: «ЖЕНА НАЧАЛЬНИКА». Как будто любой шаг, любое действие — будут теперь выглядеть по-другому.
Кабинет начальника.
Валера сидел за столом, вытянув ноги на ящик, сигарета в зубах. Он сегодня был особенно спокоен, почти расслаблен, что редко случалось. Форма сидела на нём, как влитая — синяя, строгая, с нашивками, которые всем вокруг напоминали: он здесь главный. Но сегодня главным казалось кольцо на его пальце. Он всё время крутил его, будто осознавал, что теперь оно — его личная эмблема власти.
— Женился ты, значит, — сказал друг, зайдя без стука. — И даже не бухнул в отделе? Удивительно, что не позвал весь состав на голубцы и водку.
— Не до голубцов было, — бросил Валера, стряхнув пепел в кружку с холодным кофе. — Было дело поважнее.
— Ты её, блядь, когда собрался в ЗАГС тащить, хоть подумал, что у нас график на неделю вперёд сверстан? Или, может, ты теперь начальник-романтик?
— Я, сука, давно знал, что она моя, — спокойно ответил Туркин. — Просто решил, что тянуть нечего.
— Понятно... — протянул Андрей, сел на диван. — И чё теперь? Краснова, то есть Туркина, будет на вызовы с кольцом бегать? Или ты её под себя за бумажками посадишь?
— Не твоё, блядь, дело, — отрезал Валера, но без злобы. — Главное — она в деле. Работает как надо. А личное — это личное.
Андрей выдохнул, пожал плечами.
— Ну и ладно. Главное, чтобы «Универсам» не вздрогнул от твоих семейных новостей. Ты же знаешь — там такие слухи любят.
— Уже вздрогнул.
Группировка «Универсам». Подвал бывшего Дома быта.
Марат Суворов — по прозвищу Адидас-младший — сидел на диване, разбирая поставку дешёвых китайских раций. Левый глаз — подбит, от ночной разборки. Сердце — немного разбито. Потому что про Соню он узнал от общих. От тех, кто слышал от тех, кто видел, как они с Туркиным выходили из ЗАГСа.
Он не злился. Просто стало пусто. Он, конечно, никогда не надеялся. Просто иногда думал, что если бы не эти погоны, не это кольцо, не этот холодный взгляд Туркина — может быть, у него был бы шанс. Он помнил, как однажды привёз Соне кофе, когда она забыла завтрак. Как она тогда улыбнулась... слишком просто, слишком искренне.
— Слышь, Адидас, чё с еблом? — спросил кто-то из старших. — Как будто тебя не по делу посадили.
— Да всё норм, — Марат пожал плечами. — Просто теперь Туркин — муж Красновой. Вот и всё.
— Опа...
— Ну теперь, значит, «Универсам» официально в курсе, — пробормотал кто-то в углу.
— Ага. Теперь, если мы её тронем — не просто башку оторвёт, а всё, что ниже.
Марат молчал. А потом поднялся и вышел на улицу, вдохнул воздух. И вдруг решил — похуй. Он всё равно будет рядом. Не как мужчина — как человек. Потому что она стоила того.
Вечер. Квартира Сони и Валеры.
Соня сидела на подоконнике. Волосы собраны в пучок, халат спадает с плеча. В комнате пахло кофе, сигаретами и кожей. Валера вышел из душа, рубашка нараспашку, волосы ещё влажные.
— Завтра рано выезд, — сказал он. — По делу с аптекарем.
— Я знаю, — кивнула она.
Он подошёл ближе, поставил ладонь ей на щеку, посмотрел в глаза.
— Ну что, прапорщик Туркина, ты довольна?
Она усмехнулась.
— Даже очень.
— Тогда ложись. Завтра херовый день.
Соня улыбнулась. Но в душе её всё равно что-то тревожно свербело. Как будто всё слишком быстро. Слишком ярко. И в этом свете — как в пламени — кто-то обязательно обожжётся.