15
ZHITELIGORODA
[На фото молодой юноша с рыжими волосами, сидящий в поезде метро с пакетом продуктов. На заднем фоне, не в фокусе, читает книгу темноволосая девушка в наушниках и с кожаной курткой, сложенной под рукой.]
zhiteligoroda Мои родители развелись, когда я была ребенком, и я потеряла связь с папой, но знала, что он в Нью-Йорке. Я переехала сюда год назад, после того как умерла мама. Я не могла смириться с мыслью о том, что у меня есть живой родитель, а я даже не пытаюсь установить с ним отношения, понимаете? Я ищу его с тех пор, как сюда приехала. Папа, если ты это видишь, я тебя прощаю.
Давай съедим по бургеру.
14 мая 2015 г.
– Клянусь богом, если мне надо надуть еще один шарик... – говорит Уэс, завязывая красный шар зубами.
– Привыкай, – говорит Майла. Она связывает несколько штук вместе радужными нитками. – Нам надо еще штук двести таких.
Уэс без энтузиазма показывает ей средний палец. Майла посылает ему воздушный поцелуй.
Огаст смотрит на телефон. Еще три часа до того, как откроются двери самой амбициозной – и единственной – вечеринки, которую она пыталась провести в своей жизни. Шесть часов до того, как они приведут план в действие. Семь часов до того, как перегрузят цепь и отключат электричество на ветке.
Семь часов до того, как Джейн, возможно, уйдет навсегда.
А Огаст тут надувает трехметрового кота с солнечными очками и электрогитарой.
Магазин товаров для вечеринок рядом с работой Майлы пожертвовал свои самые плохо продающиеся украшения, и они взяли все большие надувные предметы, которые только можно, – чтобы закрыть камеру наблюдения. Шары позаботятся об остальном.
– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Гейб, топчась рядом с Майлой, как огромный комар со стрижкой Шона Хантера [52]. Частью договоренности с городскими властями было то, что дядя Гейба будет следить за вечеринкой, но дяде Гейба явно пофиг, потому что вместо себя он послал Гейба. Им то и дело приходится менять тему, когда он подходит слишком близко, чтобы он не догадался, что все это – прикрытие для преступления.
– Вообще-то, – говорит Майла, – я бы не отказалась от филе-о-фиш. А, и баббл-ти.
– А, эм... конечно, ладно. – И Гейб уходит, сердито смотря на Нико, когда ему кажется, что никто не видит.
– Это должно дать нам час, – говорит Майла, когда он уходит. – Как думаете, мне должно быть за это стыдно?
– Я подслушал, как он объяснял Люси неравенство в оплате труда, – говорит Уэс. – Он сказал, что считает, что «подрывает капитализм» тем, что «решает» не платить за аренду.
– Фу, – стонет Майла. – Нет, ладно, придерживаемся плана.
План, расписанный на доске, а затем тщательно стертый, чтобы уничтожить все улики, следующий: первое – дождаться, когда вечеринка достигнет своего пика; второе – Майла соблазном стаскивает у Гейба его пропуск; третье – Огаст встречается с Джейн в «Кью»; четвертое – Уэс инсценирует проникновение, чтобы отвести охранников от двери пункта управления; пятое – Майла перегружает ветку, пока Джейн стоит на контактном рельсе.
Огаст завязывает последний шар и шлет Джейн селфи – с высунутым языком, поднятыми двумя пальцами и волосами, наэлектризованными от наполненного гелием латекса.
«Даров, уродина», – пишет Джейн в ответ, и Огаст чуть не выплевывает жвачку. Не надо было давать Джейн и Майле номера друг друга. Джейн принесет в 70-е юмор миллениалов.
Боже, она будет по ней скучать.
Пока Люси и Джерри устанавливают оборудование для готовки панкейков, бруклинские художники, которых собрала Майла, начинают ввозить скульптуры, рисунки и деревянные фигуры уродливых собак для негласного аукциона. Надо разобраться с входными браслетами, посчитать талоны на выпивку, установить световое, сценическое и звуковое оборудование, закрыть гендерные обозначения туалетов картинками с едой для завтраков.
– Надень, Уэс. – Огаст вздыхает, бросая ему последнюю из оставшихся футболок с «Блинным домом Блинного Билли».
– Она маленькая, – спорит он. – Ты же знаешь, что я ношу XL.
– Я тебя умоляю, задница у тебя вполне себе средняя, – говорит громкий голос, и это Исайя с нарисованными бровями, вплывающий внутрь с вешалкой, полной драг-одежды, а следом за ним – драг-дочери, наполовину в образах. В хвосте идет Уинфилд, и как только они исчезают, чтобы накраситься, Уэс надувает губы, натягивает свою футболку размера S и плетется в угол, где его друзья из тату-салона уже разместили свой стенд.
Шесть бочек пива и десять ящиков ликера разгружают из чьего-то мини-вэна – любезность от «Слинки» и еще нескольких баров в районе, – Люси дает задание паре помощников официантов из «Билли», которые вешают свет на стропила над импровизированным танцполом и сценой, которую они сделали для шоу. Когда Майла выключает основной свет, Огаст приходится признать, что помещение выглядит невероятно со всеми этими бруталистскими линиями, гигантскими старинными рычагами и мрачными трубками проводов, изменившихся под свечением.
Восемь часов все ближе и ближе, и Огаст не может в это поверить, но у них все-таки получилось.
– Ты готов, старик? – спрашивает Огаст, собирая волосы в хвост и занимая место рядом с Джерри и его сковородой. Он и небольшая армия поваров весь вечер будут делать панкейки, а Огаст и Люси будут разносить их пьяным и голодным.
– Всегда готов, цветочек, – говорит Джерри, подмигивая.
Математически она знала, что они продали больше двух тысяч билетов. Но одно дело – видеть число, а совсем другое – видеть столько людей вживую, танцующих и разоряющихся у импровизированного бара. Джерри и повара начинают лить тесто на сковороду, и Огаст понимает, что они все-таки могут спасти «Билли» и Джейн в один вечер.
Первый час проходит в буйстве цвета, шума и кленового сиропа. Студенты из школы искусств осматривают то, что выставлено на аукцион, охая и ахая на огромную блестящую дергающуюся скульптуру Майлы, которую она назвала «ДЛЯ ЭТОГО НУЖНЫ КРЕПКИЕ НЕРВЫ». Люди стоят в очереди для того, чтобы Уэс или кто-то другой из его тату-салона нанесли им что-то импульсивное на руку. Сцену занимают первые квины, кружась под лампами и отпуская грубые шутки в микрофон.
Становится громче, и громче, и громче.
Люси наклоняется, стараясь наполнить тарелку панкейками до того, как пьяный в хлам студент Нью-Йоркского университета в вельветовой одежде и наполовину розовыми волосами успеет проглотить весь бесплатный сироп.
– Мы что, выдали слишком много талонов на выпивку?
Огаст смотрит, как две девушки рядом переходят от поцелуев к яростному спору и обратно к поцелуям за четыре секунды.
– Мы старались, чтобы они больше пожертвовали.
– Ты видела Майлу? – раздается голос справа от нее. Это Гейб, запыхавшийся и вспотевший, с быстро расслаивающимся молочным чаем в одной руке и мятым пакетом из Макдоналдса в другой.
Огаст оглядывает его.
– Чувак, сомневаюсь, что ей еще нужно филе-о-фиш. Прошло уже часа четыре.
– Черт, – говорит он. Он оглядывает все это столпотворение как раз в тот момент, когда Вера Гарри падает со сцены и ее начинает нести толпа. – Все стало... немного безумным, пока меня не было.
– Ага, – говорит Огаст. Шины на «Тесле» Гейба были проткнуты ножом в форме рыбы перед его поездкой, чтобы занять его на несколько часов. На вопросы Огаст не отвечает. – Хочешь выпить?
Ночь ревет – ребята из почтового отделения рядом с «Билли» танцуют, человек с кольцом в губе пьет две банки пива сразу, тела прыгают и шатаются, пока квин, которую иногда зовут Уинфилдом, выходит на сцену с фиолетовой бородой и исполняет социалистический номер под микс «Она зарабатывает деньги нелегким трудом» и нарезкой из речей Александры Окасио-Кортес.
Пасхальный обед Исайи был сумасшествием. Июльское рождество было хаосом. Но это крупномасштабный хаос: яйца на стене, кто-то набивает тату с Чаки Финстером, драг-кинг по имени Ноб Дилан выделывает целые гимнастические этюды. Банка для чаевых рядом со сковородой для панкейков переполнена деньгами. Огаст кажется, что все чрево самого странного и квирного в Нью-Йорке выплеснулось на танцпол, издавая аромат сиропа, травки и лака для волос. Если бы она не была занята панкейками и планом по спасению Джейн, Майла и Нико вытащили бы ее туда, в облако блесток.
Возвращается чувство, которое она испытывала в «Делайле», и тянет ее за волосы, вжимает сердце в ребра. «Джейн должна быть здесь». Не в поезде, ожидающая, когда эта вечеринка вытащит ее из чистилища. А здесь, во всем этом, во всей этой непокорности, в комнате, полной людей, которые бы ее полюбили.
– И ради чего мы тут сегодня собрались? – кричит Бомба Бумбоклэт в микрофон.
– «Билли»! – кричит толпа.
– Кто сорок пять лет занимал угол на Черч и Бедфорд?
– «Билли»!
– Кто будет занимать его еще сорок пять лет?
– «Билли»!
– И что мы говорим арендодателям?
Толпа вдыхает, как единое целое, сквозь дым, сухой лед, испарения краски и ревет в один оглушительный голос, подняв к свету средние пальцы:
– Пошли на хрен!
Бомба Бумбоклэт уходит со сцены, и на телефоне Огаст звенит будильник.
Пора.
Потные пальцы Огаст сжимают телефон.
Она сможет это сделать. Она сможет.
На прошлой неделе она зарегистрировалась на одном сервисе конференц-связи, чтобы они висели на групповом звонке, пока пытаются выполнить задуманное – пиратская версия связи из «Миссия невыполнима». Она ныряет за связку шаров и начинает звонок.
Майла подключается первая, потом Уэс, Нико и, наконец, Джейн. Она точно знает, где находится каждый из них, потому что они заранее об этом договорились. Уэс взял перерыв, отойдя от тату-стойки, чтобы выкурить сигарету в опасной близости от пропитанных алкоголем бумажных стаканчиков. Майла кружит у края танцпола, следя за Гейбом, пока он наливает себе напиток. Нико этажом выше осматривает ограждение подиума, чтобы приглядывать за всеми.
– А я в метро, – говорит Джейн. – Ну, знаете, если кому-то интересно.
Огаст переключает телефон на громкую связь и сует его в передний карман своей футболки, как она сделала на вечеринке Исайи. Только на этот раз у нее в кармане не только Джейн, а вся семья.
– Вы готовы?
– Да, – говорит Майла.
– Как никогда, – говорит Уэс.
– Мне нравится, когда ты изображаешь главу мафии, – добавляет Джейн.
– Эти панкейки – просто фантастика, – говорит Нико явно полным ртом. – Передай Джерри, что он супер.
– Духовным покровителям есть что сказать по поводу того, сработает это или нет? – спрашивает Джейн.
Огаст поднимает глаза и видит, как Нико облизывает палец и поднимает его в воздух.
– Хм-м. У меня хорошие ощущения.
– Кайф, – говорит Майла. – Погнали.
Огаст не видит ее через огромную толпу, но она слышит, как в динамике меняется шум, пока она движется.
– Эй, Гейб? – говорит она. – Можно с тобой секунду поговорить?
Голос Гейба слабо доносится из динамика.
– Конечно, что такое?
– Нет, я имела в виду... наедине. – Майла делает упор на последнее слово.
Огаст слышала в квартире, как Майла говорила этим тоном с Нико, чаще, чем ей кажется, и обычно за этим следовала громкая музыка из их комнаты и поход Огаст в «Попайс» за дополнительным ужином.
– А-а. Ладно.
Она тащит его к чулану, который они заметили до этого, и Огаст наконец-то их видит: ладонь Майлы сжимает его локоть. Пропуск там же, где он был весь день, – висит на шнурке вокруг его шеи. Огаст смотрит, как Майла отстраняется от него, наклоняется к телефону, спрятанному под лямкой ее лифчика, и опускает голову, чтобы он не увидел, как двигаются ее губы.
– Нико, все, что я сейчас скажу этому парню, – полная и абсолютная ложь, я люблю тебя, и выйду замуж за тебя, и усыновлю с тобой сотню трехглазых воронов, или что там хочет твоя чудаковатая задница вместо детей, – шепчет она.
– Я знаю, – отвечает Нико. – Ты что, только что сделала мне предложение?
– Вот черт, похоже, да. – Майла открывает дверь и заталкивает Гейба туда.
– Я так на тебя зол, – говорит Нико. – У меня уже лежит кольцо дома.
– О боже, серьезно? – говорит Джейн.
– Мазаль, – вставляет Уэс.
– Народ, – говорит Огаст.
– Так, – говорит Майла. – Я начинаю. Выключаю звук, ребята. – Огаст видит ее руку под футболкой, снижающую громкость на телефоне, но микрофон она оставляет включенным. – Слушай, Гейб. Прости, что побеспокоила. Но я... я просто хотела поблагодарить тебя за то, что ты нам помог.
Огаст практически слышит, как он краснеет.
– А, пустяки. Для тебя все что угодно, Майлс.
– Майлс? – шепчут Огаст и Уэс в унисоне отвращения.
– Я хотела тебе сказать... мне так стыдно за то, что между нами произошло. Я была сволочью. Не знаю, о чем я думала. Ты заслуживал лучшего.
– Я благодарен за то, что ты это сказала.
– И я... я знаю, что у тебя есть полное право меня ненавидеть. Но, черт, я до сих пор постоянно о тебе думаю.
– Правда?
– Да... когда Нико спит, я думаю о тебе. Тот раз в лифте моей общаги, помнишь? Я два дня не могла ходить ровно.
– Фу, – говорит Уэс.
– Дилетант, – замечает Нико.
– И особенно когда я слышу ту песню, которая тебе нравилась, – помнишь? Когда она играет, и я думаю: «Ого, интересно, что сейчас делает Гейб. Какого я человека упустила». – Она вздыхает для драматического эффекта. – Я скучала по тебе. Я даже не знаю, чем ты занимался последние два года. Ты держался от меня подальше, да?
– Ну, если честно, в основном я занимался этой работой. Да, и я очень увлекся интервальным голоданием. И вейпингом. Это, типа, два моих главных хобби.
– Это хобби? – возмущается Уэс.
– Мне вообще стоит знать, что это значит? – спрашивает Джейн.
– Ш-ш, – шипит Нико, – сейчас будет весело.
– Ого, – продолжает Майла. – Я бы с радостью об этом как-нибудь послушала...
– Это вообще-то очень интересно. Я читал, что программисты в Силиконовой долине могут двадцать – двадцать два часа подряд ничего не есть или только подкрепляться заменителем еды. Оказывается, когда ты пропускаешь приемы пищи и ограничиваешь питательные вещества, время течет медленнее, поэтому за день можно успеть сделать больше. Вот откуда у меня есть время на эту работу и на составление бизнес-плана для моей линейки электронных сигарет.
– Боже мой, – говорит Огаст.
– Ясно... – запинается Майла. – Ого. Ты всегда был таким... креативным. Я...
– Да! – говорит Гейб, внезапно взволнованный. Это не входило в план. – Я близок к тому, чтобы разработать собственную продуктовую линейку, а потом я начну тестировать рынок. Мой концепт – типа соленых сигарет. Везде только сладкие, да? А как насчет, например, вейпа со вкусом курицы «Буффало»? Или...
– Это превосходно, – говорит Нико. Похоже, у него полный рот панкейков.
– Ей надо его убить, – говорит Уэс. – Это единственный выход.
– ...вейпа со вкусом пиццы пепперони, со вкусом чизбургера с беконом, понимаешь? А для вегетарианцев есть целая линейка с бобовым буррито, сырным начос и паниром тикка масала...
– Меня сейчас вырвет, – говорит Огаст.
– В общем, я пока ищу инвесторов. Я так рад, что тебе понравилась эта идея. Ее сложно представлять другим.
– Да, может, у некоторых людей есть предубеждения по поводу того... какой вкус должен быть у вейпа? Но, в общем...
– Знаешь что? У меня в машине есть образцы – я тебе говорил, что купил «Теслу» в прошлом году? Ну, технически папа ее купил, но не важно, давай я покажу тебе, и ты сама сможешь попробовать.
– Ой, тебе необязательно это делать...
– Мне несложно, Майлс.
– Нет, Гейб... черт. – Слышится шуршание, пока Майла вытаскивает телефон и включает у себя звук. – Я не стащила пропуск.
Огаст крутится на месте. На другой стороне помещения Гейб направляется к двери.
– Пофиг, я стащу, – говорит Огаст в телефон, хватает ближайшую миску с тестом и идет прямо к нему.
В плотной толпе легко сделать последние шаги прямо в грудь Гейба, опрокидывая тесто на него, на шею и волосы, на рабочий пиджак.
– Вот черт, простите! – кричит Огаст. Гейб в шоке вскидывает руки, и она вытаскивает из фартука полотенце, начиная промокать им тесто. – Я ходячая катастрофа, боже мой.
– Это винтажный пиджак, – шипит он.
И этого хватает – переживаний из-за его дурацкого пиджака – для того, чтобы он не заметил, как она проскальзывает рукой под полотенце и отцепляет пропуск от его шнурка.
– Простите, – повторяет Огаст. Она сует пропуск в свой задний карман. – Я... я могу дать вам свои контакты и оплатить химчистку.
Он тяжело вздыхает.
– Не стоит.
Он уносится прочь, и Огаст извинительно машет ему вслед, а потом наклоняется к телефону в переднем кармане.
– Стащила.
– Умница, – отвечает Джейн.
– Ох, слава богу, – звучит голос Майлы. – Я думала, что мне придется повейпить какое-нибудь карри из барашка.
– Сегодня никаких преступлений против природы, – говорит Огаст. – Кроме одного, наверно. Увидимся в туалете, Нико?
– Буду там при полном параде.
– Так, Джейн, – говорит Огаст. – Я завершу звонок, но буду на месте через десять минут. Просто... просто оставайся там же.
– Думаю, я справлюсь, – говорит Джейн, и Огаст отсоединяется. Она передает пропуск Нико, и он расслабленно отдает ей честь. Он встретится с Майлой рядом с пунктом управления, как только все будут на своих местах. Остался только один шаг – подготовить отвлекающий маневр.
– Ты готов? – спрашивает Огаст Уэса, вставая рядом с ним около мусорной урны.
Он усмехается и поднимает бровь.
– Готов совершить поджог на шумной вечеринке? Я родился для этого.
– Ладно, – говорит Огаст, развязывая фартук. – Я дам тебе сигнал, когда мы пересечем мост. Я...
– Где ты была? – раздается голос Люси позади нее. Мать твою. Похоже, она вот-вот начнет сыпать ругательствами на чешском. Огаст поворачивается, видит ее сердитый взгляд и бутылку кленового сиропа, сжатую в руке, как граната. – Эти люди. Кошмар. Мне нужна помощь.
– Я... – Как ей, черт возьми, из этого выпутаться? – Прости, я...
– У нее возникла гениальнейшая идея, – говорит другой знакомый голос, и это сама Энни Депрессант в парике, костюме и со стопкой панкейков с начинкой на голове. – Я ее заменю. – Она указывает на банку с чаевыми. – Я удвою это за пятнадцать минут.
Люси переводит взгляд с Энни на Огаст, прищурившись. Огаст пытается выглядеть так, будто все так и есть.
– Ладно, – говорит Люси. – На полчаса попробуем. – Она тыкает в плечо Огаст указательным пальцем, накрашенным акрилом. – Но потом ты вернешься к работе.
– Конечно, без проблем, – говорит Огаст. Люси уходит, и Огаст поворачивается к Энни, которая непринужденно подпиливает ногти о свою фальшивую грудь. – Как ты...
– Думаешь, я дура? – говорит она. – Как будто всем, кто вас знает, не очевидно, что что-то происходит. Посмотри на Уэса. Он плавится, как гребаный твердый сыр в поезде «Эй». Мне не нужно знать, что вы делаете, но я могу помочь.
Уэс смотрит на Энни целых пять секунд и говорит:
– Господи боже, я в тебя влюблен.
Энни моргает.
– Можешь сказать это, не выглядя так, будто тебя сейчас стошнит?
– Я... – Он явно сглатывает то, что хотел сказать. – Вообще-то да, так и есть. Да. Я влюблен в тебя.
– Слушайте, я очень рада за вас обоих, – говорит Огаст, – но у нас время поджимает...
– Ага, – говорит Энни. Она улыбается. Она сверхновая звезда.
– Ага, – говорит Уэс. Они даже не пытаются смотреть на Огаст.
– Я тебя поцелую, – говорит Энни Уэсу. – А потом я пойду раздам панкейки некоторым пьяницам, и после этого ты сможешь мне все рассказать.
– Ладно, – говорит Уэс.
Они целуются. И Огаст бежит.
Таймс-сквер светится, сверкает, горит сквозь очки Огаст.
Как большинство людей, живущих в Бруклине, она никогда здесь не бывает, но это ближайшая станция «Кью» к Центру управления. Сейчас час ночи, и улицы почти опустели, но Огаст все равно приходится перешагнуть через кого-то, лежащего на тротуаре в костюме «Хэллоу Китти» и сделать крутой вираж, чтобы увернуться от халяльной тележки.
Она бросается вниз по ступеням метро, мчится на платформу, и там, в идеальной согласованности со вселенной, ее ждет «Кью» с открытыми дверями. Она заскакивает в поезд, когда они закрываются.
Она по инерции перелетает через проход и врезается в противоположную стену вагона, пугая пьяную пару так сильно, что они едва не роняют свою еду навынос.
Справа от нее раздается голос:
– Чертовски хорошее появление, Девушка С Кофе. – А вот и Джейн. Как всегда – высокая, ухмыляющаяся девушка мечты Огаст. Ее куртка накинута на плечи, ее вещи аккуратно собраны в рюкзак, как будто это первый день школы. Она могла бы так выглядеть, садясь на автобус до Калифорнии, если бы у нее получилось. Огаст издает смешок и дает движению поезда подтолкнуть ее к Джейн.
– Невероятно, – говорит Джейн, обхватывая Огаст руками. – Пробежала такой путь и все равно пахнешь панкейками.
Они едут через Манхэттен, по Манхэттенскому мосту и въезжают в Бруклин, где Огаст посылает Уэсу сигнал, он отвечает ей: «Сейчас рванет» – и присылает фото того, как мчатся охранники, чтобы потушить огонь в той самой мусорной урне.
– Так, – говорит Огаст, поворачиваясь к Джейн. Она протягивает руку. – Еще разок по старой памяти?
Джейн переплетается с ней пальцами, и они переходят из одного вагона в другой, с платформы на платформу, как месяцы назад, когда Джейн потащила ее в первый раз через аварийный выход. Огаст даже забывает испугаться.
С каждым вагоном пассажиров становится все меньше и меньше, пока они не оказываются в самом последнем. Он пустой.
Они проезжают мимо «Парксайд-авеню», где все началось. В темноте не видно покрашенной плитки или взбирающегося вверх плюща, но Огаст может представить многоквартирные дома, маникюрные салоны и ломбарды, стоящие над путями и закрытые на ночь. Она представляет призраков Нью-Йорка, выползающих из-под лестниц и из-за шкафов, чтобы постоять около окна и посмотреть, как ускользает Джейн.
– Думаю, я должна отдать тебе это, – говорит Джейн, вытаскивая телефон из заднего кармана. – Я не хочу случайно создать парадокс или что-то в этом роде, вернувшись в 70-е.
– А вдруг мне понадобится... – на автомате говорит Огаст. – Ой. Точно. Да, конечно. Конечно, нет.
Она берет телефон и засовывает его в свой карман.
– Еще я... – говорит Джейн.
Она медлит, а потом снимает с себя рюкзак, вылезает из куртки и протягивает ее Огаст.
– Я хочу, чтобы она была у тебя.
Огаст таращится на нее. Она смотрит в ответ нежно, у нее дергается уголок рта, так же, как было в то утро, когда они встретились и она дала шарф.
– Я не могу... я не могу взять твою куртку.
– Я не прошу тебя, – отвечает Джейн, – я говорю тебе. Я хочу, чтобы она была у тебя. И кто знает? Может, я останусь и ты мне сразу ее вернешь.
– Ладно, – говорит Огаст, открывая свою сумку. – Но ты с собой должна взять это.
Это полароидный снимок, тот, который сделал Нико в ночь пасхального обеда, до того как Огаст случайно раскрыла часть тайны поцелуем. На снимке Джейн смеется с пачкой купюр, приколотых к ее груди, и с короной на голове на фоне неизменного «Кью». На ее заостренном подбородке виден след от красной помады. У нее под рукой Огаст, отвернувшаяся от хаоса, смотрящая на профиль Джейн так, будто она единственный человек на планете. У нее смазана помада.
Это не единственная фотография с ней и Джейн, но это ее любимая. Если Джейн может взять с собой одну напоминающую об Огаст вещь, то это должна быть она.
Джейн долго смотрит на снимок, а потом кладет его в рюкзак и опять надевает его на плечи.
– Договорились, – говорит она, и Огаст берет куртку.
Она надевает ее поверх своей футболки «Блинного дома Блинного Билли», поворачиваясь под светом ламп, чтобы показать себя. Куртка удивительно легкая на ее плечах. Рукава слегка длинноваты.
– Ну? Как я выгляжу?
– Нелепо, – говорит Джейн с ухмылкой. – Ужасно. Идеально.
Они быстро проезжают через Бруклин, и на последних станциях пассажиров почти нет.
Огаст смотрит на табло. Последняя остановка.
– Слушай, – говорит она. – Если ты вернешься...
Джейн кивает.
– Если вернусь.
– Ты будешь рассказывать людям обо мне?
Джейн издает смешок.
– Ты прикалываешься? Конечно, буду.
Огаст просовывает ладони под рукава куртки Джейн.
– Что ты им расскажешь?
Когда Джейн опять заговаривает, ее голос становится другим, и Огаст представляет ее на большой оттоманке в прокуренной квартире в июле 1977-го, окруженную вспотевшими девушками, сидящими на полу и готовыми услышать ее историю.
– Была одна девушка, – говорит она. – Была одна девушка. Я встретилась с ней в поезде. Когда я в первый раз ее увидела, она была облита кофе и пахла панкейками, и она была прекрасна, как город, в котором ты всегда хотел побывать, как будто ты ждал годами и годами подходящего момента, а потом, как только ты там оказался, ты пробуешь все на вкус, касаешься всего и запоминаешь название каждой улицы. Мне казалось, что я ее знаю. Она напомнила мне, кто я такая. У нее были мягкие губы, зеленые глаза и тело, которое никогда не отказывало. – Огаст толкает ее локтем, Джейн улыбается. – Такие волосы, что невозможно было поверить. Упрямая, острая, как нож. И я никогда в жизни не хотела, чтобы меня кто-то спасал, пока она меня не спасла.
Дрожащими руками Огаст вытаскивает телефон.
– Я не спасла тебя. Это ты себя спасаешь.
Джейн кивает.
– Я поняла, что в одиночку это невозможно.
И это, – думает Огаст, набирая номер Майлы, – все-таки правда.
– Вы готовы? – спрашивает Огаст, пока Майла матерится в телефон. – Мы почти на месте.
– Да, – кряхтит Майла. Судя по звукам, она вручную двигает технику. – Это был тот еще геморрой, но остался один рычаг, и это подействует на ветку. Отведи ее на место, и я дам тебе сигнал.
Огаст поворачивается к Джейн, когда на станции визжат тормоза.
Все.
– Готова?
Она мужественно натягивает на лицо улыбку.
– Да.
С одной ладонью на ручке двери аварийного выхода, а с другой – в волосах Огаст, она целует Огаст долго и глубоко, втягиваясь в поцелуй, как в музыку, будто изобретая его заново. Ее рот мягкий и теплый, и Огаст целует ее в ответ и касается ее лица, чтобы оно навсегда отпечаталось в ее ладонях. На табло над их головами буквы, обозначающие станцию, начинают мигать.
Огаст не может сдержать ухмылку – она будет скучать по поцелуям, от которых сносит крышу.
Двери открываются, и Огаст выходит одна на платформу. Сейчас два часа ночи, парк аттракционов уже закрыт, поезда ходят один-два раза в час, поэтому у них есть короткое окно, во время которого им никто не помешает.
Она четко все спланировала, идеально подогнала по времени.
Когда она смотрит вниз, Джейн свешивается из аварийного выхода и падает на контактный рельс. Отсюда она кажется такой маленькой.
Она осторожно идет по рельсам, прячась за припаркованным поездом, а Огаст садится на край платформы прямо на желтую линию, свесив ноги.
– Так, – говорит Джейн снизу.
Она делает глубокий вдох, задерживает воздух в плечах, трясет руками. Здесь она могла бы быть кем угодно. Она могла бы подтянуться на платформу и, перепрыгивая через ступеньку, подняться в душную ночь. Она отрывает взгляд от рельсов, вглядываясь в эту свободу, и Огаст задается вопросом, в последний ли раз она видит усмешку Джейн, ее длинные ноги, ее мягкие черные волосы, зачесанные назад.
А вдруг это последний раз?
А вдруг это последний шанс Огаст?
Уэс сказал это Исайе. Уинфилд наверняка говорит это Люси каждый день. Нико и Майла поженятся. А Огаст? Огаст позволит девушке, которая изменила всю ее жизнь, исчезнуть, так и не сказав это ей, потому что она боится боли, которую это причинит.
Она чувствует нож в ее кармане, тяжелый и легкий одновременно. На хрен осторожность.
– Эй, Девушка Из Метро, – зовет Огаст.
Джейн поворачивается к ней, подняв брови, и Огаст тянется к телефону и выключает микрофон.
– Я люблю тебя.
Ее голос отражается эхом от стеклянного потолка, от серебра поездов, стоящих на обочине, растворяется в улице и освещенном луной пляже.
– Я по чертовы уши, жизнегубительно в тебя влюблена, и я не могу... не могу сделать это, не сказав тебе, – продолжает она. Джейн смотрит на нее с открытым от удивления ртом. – Возможно, ты и так знаешь, возможно, это очевидно и то, что я сказала это вслух, только все усложнит, но... боже, я люблю тебя.
Губы Огаст продолжают двигаться, почти крича в пустые рельсы, и она уже еле понимает, что говорит, но не может остановиться.
– Я влюбилась в тебя в тот день, когда встретила, а потом влюбилась в человека, которым ты себя вспомнила. Я влюбилась в тебя дважды. Это... это волшебно. Ты первое, во что я поверила, с тех пор как... с тех пор как не помню что, ты... ты фильмы, и судьба, и каждая дурацкая невозможная вещь, и это не из-за гребаного поезда, а из-за тебя. Из-за того, что ты борешься, и тебе не плевать, и ты всегда добрая, но никогда не простая, и ты ничему не позволишь это у себя забрать. Ты мой гребаный герой, Джейн. Мне плевать, если ты себя им не считаешь. Это правда.
Последние два слова медленно пролетают вниз между шпалами, мимо ног Джейн и на улицу под путями. Джейн до сих пор смотрит на нее сверкающими глазами, твердо стоя на ногах. Незабываемая, в секундах от того, чтобы исчезнуть.
– Конечно, – говорит Джейн. Ее голос звучит из глубин ее груди – ее протестный голос, громкий и направленный на платформу. Он бы мог разбудить мертвых. – Конечно, я люблю тебя. Я могла бы вернуться, прожить всю жизнь, состариться и больше никогда тебя не увидеть, но это бы ничего не изменило. Ты была... ты любовь всей моей жизни.
Из кармана Огаст доносится голос Майлы.
– Готовы?
Огаст не сводит взгляд с Джейн, пока вытаскивает телефон и включает микрофон.
– Я готова, – говорит Джейн.
Огаст вдыхает, у нее белеют костяшки.
– Она готова.
– Погнали.
И все чернеет.
Тишина, ничего, кроме темноты. Улица за станцией тоже погружается в темноту, становится зловеще тихо. Легкие Огаст отказываются выпускать воздух. Она вспоминает, что сказала Джейн в тот день, когда они танцевали с незнакомцами в остановившемся поезде. Аварийное освещение.
Они включаются, и Огаст почти ждет, что они осветят опустевшие пути, но на контактном рельсе стоит Джейн. Такой удар током убил бы любого другого. Она даже не выглядит испуганной.
– Боже мой, – говорит Огаст. – Это... ты?..
– Я... – У Джейн хриплый голос, почти статический. – Я не знаю.
Она делает странное судорожное движение одной ногой, пытаясь сойти с путей.
Она не может.
– Это не... – Огаст приходится дважды сглотнуть, чтобы заставить горло работает. Она подносит телефон ближе ко рту.
– Это не сработало, Майла. Она все еще прикована.
– Мать твою, – матерится она. – Что-то было не так? По времени все было правильно? Ты уверена, что она касалась контактного рельса?
– Да, она его касалась. Она до сих пор его касается.
– Она... ладно. То есть ей от него не больно?
– Не больно. Так не должно быть? – Огаст перегибается через край платформы, пытаясь рассмотреть получше. – Мне...
– Не касайся его, Огаст, господи! С контактным рельсом все нормально. Просто она... она еще не освободилась окончательно.
– Ладно, – говорит Огаст. Джейн смотрит на нее, почему-то побледневшая. Будто искаженная. – Что мне делать?
– Следи, чтобы она продолжала его касаться, – говорит Майла. – Если я отключила ветку, а она до сих пор там, значит, ее пока что держит там остаточное электричество.
– Пока что? Что... почему это не сработало?
– Я не знаю, – говорит Майла. Она кряхтит и еле дышит, как будто над чем-то работает. – У нас никогда бы не получилось вызвать такой же сильный скачок, как тот, из-за которого она застряла, – я имею в виду, черт, эта станция теперь работает частично на солнечных батареях, а это совсем другой фактор. Надежда была на то, что чего-то похожего хватит.
– То есть... так вот в чем дело? – спокойно говорит Огаст. – Это не сработает?
– Есть еще один шанс. Второй скачок, помнишь? Когда я верну все как было и восстановлю электроснабжение, будет еще один скачок. Мы можем... мы можем надеяться, что он доведет все до предела. У нее может остаться какая-то энергия после первого скачка. Это могло бы помочь.
– Ладно, – говорит Огаст. – Ладно, когда следующий скачок?
– Дай мне пару минут. Я передаю телефон Нико. Просто... просто поговори с ней.
Огаст засовывает телефон обратно в передний карман и смотрит на Джейн. Без текущей по ветке энергии она... она выглядит нехорошо. Побледневшая. Больше никакого летнего сияния. Даже ее глаза кажутся безжизненными. Огаст впервые по-настоящему увидела в ней призрака.
– Эй, – зовет ее Огаст. – Ты в порядке.
Джейн поднимает к лицу ладонь, рассматривая собственные пальцы.
– Я в этом не уверена.
– Ты же слышала Майлу, да? – спрашивает Огаст. – У нас есть еще один шанс.
– Да, – неопределенно говорит Джейн. – Это... неприятно. У меня странные ощущения.
– Эй. Эй, посмотри на меня. Ты сегодня выберешься отсюда – так или иначе. Мне плевать, какой ценой, ясно?
– Огаст... – говорит она. И Огаст видит это в ее глазах, вялость, которая никак не связана с электричеством. Она теряет надежду.
– Джейн, – кричит Огаст, вставая на ноги. – Даже не смей, мать твою, сдаваться, ты меня слышишь? Ты же знаешь, как твои эмоции влияют на ветку, да? То, что ты чувствуешь прямо сейчас, держится за этот заряд. Это то, что поддерживает в тебе жизнь. Не отпускай это. Помнишь, как мы начали ругаться и ты взорвала лампу? Помнишь, как остановила целый поезд, только потому что... потому что ты хотела со мной переспать... – Лицо Джейн невольно расплывается в улыбке, она слабо смеется. – Ну же. Джейн, это все ты. Тут у тебя тоже есть сила.
– Ладно, – говорит она. Она закрывает глаза, и, когда она снова заговаривает, она обращается к себе. – Ладно. Я буду жить. Я хочу жить.
– Почти готово, – говорит голос Нико из кармана Огаст. И Огаст... Огаст думает о том, что она только что сказала.
Нервы в теле Джейн, электрические импульсы, циклы ответной реакции, шарф, апельсин, искры от касания ладоней. Что чувствует Джейн. Что заставляет ее чувствовать Огаст. «Любовь всей моей жизни».
Она спрыгивает с платформы.
У Джейн распахиваются глаза от звука того, как стопы Огаст приземляются на пути.
– Эй-эй, ты чего делаешь?
– Что за единственная вещь, из-за которой все произошло? – говорит Огаст. Она перешагивает через первые два рельса, балансируя на путях. Один неверный шаг, и она выпадет на улицу. – Все это время, Джейн. Что то единственное, из-за чего это все случилось?
Она видит момент, когда Джейн понимает, что она имеет в виду: ее глаза распахиваются: напуганные, разъяренные.
– Нет, – говорит она.
– Десять секунд, – говорит Нико.
– Ну же, – говорит Огаст. Осталось несколько сантиметров. – Я права. Ты знаешь, что я права.
– Огаст, не надо...
– Джейн...
– Пожалуйста...
– Что это, Джейн? Что то единственное, что могло бы подействовать?
И вот они. Огаст и Джейн, и контактный рельс, и то, что она готова сделать, и Джейн смотрит на Огаст так, будто Огаст разбивает ей сердце.
– Это ты, – говорит Джейн.
– Погнали, – говорит голос Нико, и Огаст не думает, не дышит, не медлит. Она ставит ступню на ступню Джейн, чтобы удержать ее на рельсе, берет обеими ладонями лицо Джейн и целует ее изо всех сил.