14
КРЭЙГСЛИСТ НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА
Опубликовано 10 октября 2004 года
Девушка в красных кедах из «Кью» (Бруклин)
Прошу прощения, если это не подходящее место для такого, но я не знаю, куда можно обратиться. Не ищу романтических отношений. Я ехала в «Кью» со своим сыном в среду вечером, когда девушка с короткой стрижкой около 25 лет подошла к нам и предложила моему сыну значок с ее куртки. Это был значок в честь гей-парада из 70-х, явно любимая антикварная вещь. Мой сын переживает не самое легкое время с тех пор, как совершил каминг-аут в этом году. Ее добрый поступок повлиял на всю его неделю. Если вы думаете, что можете ее знать, пожалуйста, сообщите мне. Я очень хочу ее поблагодарить.
В итоге требуется всего один телефонный звонок, чтобы Гейб согласился встретиться с Майлой за кофе.
– Что я могу сказать? – говорит Майла, натягивая ужасно тонкую майку. – Это я убежала.
– Я пойду с тобой, – говорит ей Огаст. Она набрасывает сумку на плечо, проверяя карманный ножик и дубинку. – Это может быть уловкой, чтобы оказаться с тобой наедине и добиться кровавой мести.
– Так, «Дэйтлайн», остынь, – говорит Майла, поправляя волосы. – Я в восторге от инстинктивного недоверия к цисгендерным гетеросексуальным белым мужчинам, но Гейб безвреден. Он просто скучный. Очень скучный, но считает себя очень интересным.
– Как он получил работу в «Делайле»?
– Он из нью-йоркской семьи, поэтому его папа – арендодатель. Он натурал до мозга костей.
– И ты встречалась с ним, потому что?..
– Слушай, – говорит Майла, – мы все по молодости совершаем ошибки. Просто так получилось, что моя ростом метр девяносто и выглядит как Леонардо Ди Каприо.
– Из «Выжившего» или из «Начала»?
– Ты охренеть как меня недооцениваешь, если считаешь, что я согласилась бы на что-то меньшее, чем «Ромео и Джульетта».
– Черт, ладно, наверно, теперь я понимаю. – Огаст пожимает плечами. – Но я все равно с тобой пойду.
Гейб живет на Манхэттене, поэтому они садятся на «Кью», и Джейн втискивается между ними, пока они вводят ее в курс дела с последними обновлениями в плане.
– Должна сказать, я впечатлена, – говорит она, закидывая руку на плечи Огаст. – Это точно самое организованное преступление, в котором я участвовала.
– Когда ты мне расскажешь про остальные преступления? – говорит Огаст.
– Я уже тебе рассказывала. Почти все из них – вандализм. Самозахват помещений. Нарушение спокойствия. Время от времени взломы с проникновением. Иногда, может быть, мелкие кражи. Один случай поджога, но на мне была маска, поэтому никто не мог доказать, что это я.
– Это одни из самых сексуальных преступлений, – замечает Огаст. – Для людей, которые интересуются преступлениями. Прямо как Джон Бендер из «Клуба "Завтрак"».
– Это... – начинает Майла.
– Я знаю, – говорит Джейн. – Огаст рассказывала мне о «Клубе "Завтрак"». – Майла кивает, успокаиваясь.
Огаст заставляет Майлу дать ей войти в кофейню на минуту раньше, чтобы не сорвать прикрытие, поэтому она сидит за баром с кофе со льдом, когда входит Майла. Она пытается понять, какой из парней с черным кофе и потрепанным «молескином» может быть Гейбом, пока один из них с взъерошенными волосами и острым подбородком не машет Майле. Его талия обвязана фланелью, а на сумку нацеплен выцветший значок с Огурчиком Риком [51]. Огаст не представляет, что у них с Майлой могло быть общего. Он выглядит почти до трогательного радостным ее видеть.
Огаст сидит, откинувшись назад, потягивает кофе и проходится по своему домашнему заданию по подстанциям, которое она себе дала на эту неделю. Она сузила круг подстанций, к которым им нужен доступ, так что теперь осталось только убедиться, что они смогут попасть в пункт управления. Об остальном позаботится Майла.
Майла и Гейб заканчивают через час, она обнимает его на прощание и делает жест «позвони мне!», прежде чем выйти за дверь. Огаст минуту ждет, наблюдая за тем, как он смотрит ей вслед. Он выглядит так, будто вот-вот заплачет.
– Да уж, – говорит Огаст себе под нос, направляясь к двери.
Она встречается с Майлой ниже по улице, где она строчит в телефоне.
– Похоже, все прошло неожиданно хорошо.
Майла улыбается.
– Оказывается, он заблокировал меня в соцсетях, потому что не мог смотреть, как я живу без него. Что в принципе справедливо. Сучка живет великолепно. – Она поднимает телефон. – Он уже мне написал.
– Что он сказал насчет мероприятия?
– А, это лучшая часть. Ты только послушай: он получил работу, потому что его дядя – один из управляющих, поэтому он не сомневается, что у него получится убедить их дать нам помещение. Старое доброе кумовство приходит на помощь.
– Офигеть, – говорит Огаст. Она думает про Нико, вытаскивающего из своей колоды Таро туз мечей, про весь нефрит, который он в последнее время прятал по квартире. Возможно, это везение, но Огаст не может не чувствовать себя так, будто кто-то давит большим пальцем на чашу весов. – Что теперь?
– Он поговорит со своим дядей и завтра мне позвонит. Я пойду в «Билли» и поговорю с Люси о том, что нужно перенести вещи в новое помещение.
– Класс. Я пойду с тобой.
Майла выставляет руку.
– Не-а. Тебе надо позаботиться кое о чем другом.
– О чем?
– Тебе надо придумать, как поговорить с Джейн, – говорит она, показывая на станцию «Кью» внизу улицы. – Потому что, если у нас все получится и это сработает, ты можешь больше никогда ее не увидеть, а Нико говорит, что вам много что нужно друг другу сказать.
Огаст смотрит на нее, пока солнце отражается от ее солнечных очков и искрится по манхэттенскому тротуару. Город движется вокруг них, как будто они галька в ручье.
– Это... у нас все будет нормально, – говорит Огаст. – Она знает, что я к ней чувствую. И... и, если все закончится вот так, мы ничего не можем с этим поделать. Нет никакого смысла в том, чтобы портить то время, которое у нас осталось, грустя об этом.
Майла вздыхает.
– Иногда весь смысл в том, чтобы грустить, Огаст. Иногда просто надо это почувствовать, потому что оно того заслуживает.
Она оставляет ее на углу, смотрящую на острые вершины зданий, тяжелых под розово-оранжевым светом.
Как ей говорить с Джейн? С чего начать? Как объяснить, что она боялась кого-то любить, потому что у нее колодец в центре груди и она не знает, где дно? Как сказать Джейн, что она много лет назад обнесла его колючей проволокой и что эта вещь – даже не любовь, а надежда на нее – вытащила гвозди, которые вообще никак не связаны с любовью?
Она стоит на нью-йоркском тротуаре, почти двадцатичетырехлетняя, нашедшая себя в первой версии Огаст, той, которая на что-то надеялась. Которая чего-то хотела. Которая плакала под Питера Гэбриела и верила в экстрасенсов. И все это началось, когда она встретила Джейн.
Она встретила Джейн и теперь она хочет дом, тот, который она создаст для себя, тот, который никто не сможет отнять, потому что он будет жить в ней, словно смешной маленький стеклянный террариум, полный растущих растений, сверкающих камней и крошечных косых статуэток, теплый от испачканных краской рук Майлы, хитрой улыбки Нико и веснушчатого носа Уэса. Она хочет свое место, вещи, которые сохраняют форму ее тела, даже когда она их не касается, жилище, цели и счастливой знакомой рутины. Она хочет быть счастливой. Быть в порядке.
Она хочет чувствовать все это, не боясь, что погрязнет в дерьме. Она хочет Джейн. Она любит Джейн.
И она не знает, как сказать Джейн об этом.
* * *
Гейб выходит на связь спустя неделю – им дают Центр управления в качестве помещения, и Люси раздает индивидуальные списки задач, как коробки сока на местном футбольном матче.
– Круто, – говорит Огаст, оглядывая свой. – Нам надо больше общаться.
– Нет, спасибо, – говорит Люси.
Они с Нико назначили встречу с менеджером «Слинки», чтобы договориться насчет ликера, и после разговора в заднем кабинете, в котором Нико обещает тому бесплатную консультацию экстрасенса и мамину эмпанаду, они возвращаются в квартиру с вычеркнутым из списка пожертвованием выпивки.
– Ты уже разговаривала с Джейн? – спрашивает Нико, пока они поднимаются по лестнице. Он не уточняет, о чем именно им надо поговорить. Они оба знают.
– Зачем ты вообще меня спрашиваешь, если и так знаешь? – раздраженно отвечает Огаст.
Нико мягко на нее смотрит.
– Иногда вещи, которые должны произойти, все равно нужно подтолкнуть.
– Нико Ривера, исполнитель судьбы с 1995 года, – говорит Огаст, закатывая глаза.
– Мне нравится, – говорит Нико. – Звучит так, как будто я ношу коготь летучей мыши.
Когда они доходят до входной двери, она распахивается и из квартиры выходит Уэс с ярко-желтыми листовками в руках.
– Ого, куда ты идешь? – спрашивает Нико.
– Люси включила листовки в мой список задач, – говорит Уэс. – Уинфилд только что их принес.
– «ФЕЕРИЧНАЯ ДРАГ-ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПАНКЕЙК ПАЛУЗА ПО СПАСЕНИЮ «БЛИННОГО ДОМА БЛИННОГО БИЛЛИ» – зачитывает Огаст вслух. – Господи боже, мы что, позволили Билли придумать название? Никто в его семье не знает, как редактировать текст.
Уэс пожимает плечами, направляясь к лестнице.
– Я только знаю, что должен рассовать это в почтовые ящики по району.
– Побег не поможет! – кричит ему вслед Нико. Огаст поднимает бровь.
– Побег от чего?
Как по сигналу, Исайя поднимается по лестнице. Они с Уэсом застывают в десяти ступеньках друг от друга.
Нико лениво вытаскивает из кармана жилета зубочистку и кладет ее в рот.
– От этого.
Проходит несколько секунд напряженного молчания, а потом потрясенный Уэс устремляется вниз по лестнице. Огаст слышит, как его кроссовки отзываются усиленным эхом до самого низа.
Исайя закатывает глаза. Нико и Огаст переглядываются.
– Я схожу, – говорит Огаст.
Она находит Уэса на улице, проклинающего степлер и пытающегося прицепить листовку к телефонному столбу.
– Ой, – говорит Огаст, подходя к нему. – Что, степлер попытался вступить в эмоциональную близость с тобой?
Уэс сердито смотрит на нее.
– Ты такая смешная.
Огаст вытаскивает из рук Уэса половину листовок.
– Дашь мне хотя бы тебе помочь?
– Ладно, – ворчит он.
Они начинают обходить квартал: Уэс накидывается на электрические столбы и доски объявлений, а Огаст просовывает листовки в почтовые ящики и между оконными решетками. Уинфилд, видимо, принес им штук пятьсот, потому что, пока они пробираются по Флэтбушу, стопка почти не уменьшается.
Спустя час Уэс поворачивается к ней и говорит:
– Мне надо покурить.
Огаст пожимает плечами.
– Ладно.
– Нет, – говорит он, сворачивая оставшиеся листовки и засовывая их в задний карман джинсов. – Мне надо покурить.
Когда они возвращаются в квартиру, Уэс подводит ее к двери своей спальни и говорит:
– Если ты скажешь Нико или Майле, что я тебя сюда впустил, я буду все отрицать, прожду месяцы, пока ты не перестанешь ждать от меня мести, и отдам все твои вещи тому парню на втором этаже, квартира которого пропахла луком.
Огаст отодвигает Нудлса, кусающего ее за пятки, в сторону.
– Принято.
Уэс распахивает дверь, и открывается его спальня, именно такая, как описывал ее Исайя: милая, аккуратная и стильная, со светлым деревом, постельным бельем цвета серого камня, его работами за стеклом и в рамках на стене. У него вкус человека, выросшего среди изящных вещей, и Огаст думает о трастовом фонде, который упоминала Майла. Он открывает деревянную коробку для сигар с орнаментами на тумбочке и достает тяжелую серебряную зажигалку и косяк.
Огаст видит преимущества хрупкого телосложения Уэса, когда он легко перепрыгивает через открытое окно на пожарную лестницу. Она шире в бедрах и даже вполовину не такая грациозная; когда она его догоняет, она уже еле дышит, а он сидит посреди крыши около одного из кондиционеров, затягиваясь и ни капли не вспотев.
Огаст устраивается рядом с ним и поворачивает лицо к улице, глядя на огни Бруклина. Тут не тихо, но есть плавный, постоянный поток шума, к которому она привыкла. Ей нравится представлять, что, если прислушаться, можно услышать скрежет «Кью» внизу по улице, несущего Джейн в ночь.
Ей надо поговорить с Джейн. Она знает, что надо.
Уэс передает ей косяк, и она берет, благодарная за причину перестать думать.
– В какой части Нью-Йорка ты родился? – спрашивает она его.
Уэс выдыхает поток дыма.
– Я из Род-Айленда.
Огаст застывает с косяком на полпути к ее рту.
– А, я просто думала, из-за того, что ты такой...
– Кретин?
Она поворачивает голову, щурясь на него. Тут серо и тускло с вкраплениями оранжевого, желтого и красного с улицы внизу. Веснушки на его носу сливаются воедино.
– Я хотела сказать «нью-йоркский пурист».
Первая затяжка жжет, задерживаясь в груди. Она делала это только один раз – ей предложили на вечеринке, а она отчаянно пыталась притворяться, что знает, как это делать, – но она повторяет за Уэсом и держит дым несколько долгих секунд, прежде чем выпустить его через нос. Все вроде проходит гладко, пока она не проводит следующие двадцать секунд, кашляя в локоть.
– Я переехал сюда в восемнадцать, – говорит Уэс, когда Огаст заканчивает, милосердно не комментируя ее неспособность справиться с затяжкой. – И мои родители, по сути, отрезали меня от родословного древа год спустя, когда поняли, что я не собираюсь возвращаться в архитектурную школу. Но у меня все еще был этот сраный, вонючий, дорогущий, кошмарный город.
Последнюю часть он произносит с улыбкой.
– Да, – говорит Огаст. – Майла и Нико это... упоминали.
Уэс сосет косяк, на котором загорается огонек.
– Ага.
– Моя... моя мама. Ее родители были безумно богатыми. Много ожиданий. И они, по сути, тоже притворялись, что ее не существует. Но в этом есть и вина моей матери.
– Как так? – говорит Уэс, стряхивая пепел и передавая ей косяк.
Огаст удается удержать вторую затяжку подольше. Она ощущает своим лицом, как она распространяется по коже.
– Она всю жизнь говорила мне, что ее семья не хотела иметь со мной ничего общего, поэтому у меня никогда по-настоящему не было семьи. А пару недель назад я узнала, что это все неправда, и теперь они мертвы, так что...
Она не упоминает сына, которого они забыли, или письма, которые они перехватывали. Сейчас она понимает, что не хотела бы иметь ничего общего с семьей мамы, даже если бы она знала, что они о ней заботились. Но она дочь Сюзетт Лэндри, а значит, она не умеет бросать всякую хрень.
– Поэтому ты с ней не разговариваешь? – спрашивает Уэс.
Огаст переводит взгляд обратно на него.
– Откуда ты знаешь, что я с ней не разговариваю?
– Довольно легко заметить, когда человек по другую сторону от твоей стены перестает громко разговаривать по телефону со своей мамой каждое утро в сраную рань.
Огаст морщится.
– Прости.
Уэс берет у нее косяк и держит его между большим и указательным пальцами. Он выглядит отстраненным, пока ветер треплет кончики его волос.
– Слушай, ни у кого нет идеальных родителей, – бесстрастно говорит он. – Я знаю, что семья Нико – офисные работники и католики с Лонг-Айленда, да? Они абсолютно нормально отнеслись к его очень ранней смене пола, и они обожают Майлу. Но его мама все равно считает, что он попадет в ад, потому что он экстрасенс. Она пишет ему раз в неделю цитатами из Библии про то, что нельзя играть с демонами. Совершенно спокойные и потрясающие со всех сторон, кроме того факта, что они буквально боятся, что он почитает дьявола.
– Господи.
– Они сами так сказали. Но ладно. Это терпимо. Но такие люди, как мои родители, как родители твоей мамы, – это другой уровень. Я хотел пойти в художественную школу, и мои родители сказали типа, круто, можешь рисовать здания, а потом однажды возьмешь на себя управление фирмой и нет, мы не будем платить за терапию. А когда я не стал делать то, что они хотели, это был конец. Они перестали давать деньги и сказали мне не возвращаться домой. Им важно то, как это выглядит. Им важно то, о чем они могут поонанировать со своими гребаными друзьями-идиотами из Лиги плюща. Но как только тебе что-то понадобится – на самом деле понадобится, – они дадут тебе понять, какое ты для них разочарование из-за того, что это попросил.
Огаст никогда не думала об этом в таком ключе.
Каждый день она видит, как Уэс ведет себя равнодушно и шлет к чертям собственную жизнь, и она никогда не говорит ни слова, потому что знает, что на него давит что-то большое и тяжелое. Она никогда не относилась к маме с таким же пониманием. Ей никогда не приходило в голову перенести его боль на мамину, чтобы лучше ее понять.
Одно из его последних слов застревает в ее голове, как тяжесть на дне бассейна, и ее мозг думает об этом. «Разочарование», – сказал он. Огаст помнит, что он сказал после того, как Исайя помог им привезти матрас.
«Он не заслуживает того, чтобы его разочаровали».
– Как бы там ни было, с момента нашего знакомства ты ни разу меня не разочаровывал. – Огаст морщит нос. – Я бы даже сказала, что ты превысил мои ожидания.
Уэс делает затяжку и со смехом выдувает дым.
– Спасибо. – Он гасит косяк и поднимается на ноги.
– И... знаешь. К твоему сведению. – Огаст осторожно встает. – Я... я знаю, каково это – долго и целенаправленно быть одному, только чтобы избежать риска того, что может произойти в другом случае. И с Джейн... сомневаюсь, что могла бы найти более обреченную первую любовь, но оно того стоит. Это наверняка разобьет мне сердце, но все равно оно того стоит.
Уэс не смотрит ей в глаза.
– Я просто... он такой... он заслуживает лучшего. И это не я.
– Ты не можешь решать за него, – замечает Огаст.
Уэс выглядит так, будто придумывает, что на это ответить, когда снизу доносится звук. Кто-то открыл окно на верхнем этаже. Они ждут, и начинается – Донна Саммер с бесцеремонной громкостью льется из квартиры Исайи.
Они целую секунду переглядываются, а потом взрываются смехом, падая друг на друга. Донна воет про кого-то, оставившего торт под дождем, и Уэс лезет в свой задний карман, подходит к краю крыши и выбрасывает в ночь сотню флаеров, которые сыплются водопадом мимо пожарной лестницы, окон, солено-теплого запаха «Попайс», падают на тротуар и улетают с ветром, налепляются на светофоры, несутся к открытым путям «Кью».
* * *
В полдень перед благотворительным вечером, в последний день перед тем, как они попытаются отправить Джейн домой, Огаст наконец-то исполняет пророчество Нико и идет к «Кью».
Она выбирает станцию дальше своей, «Кингс-Хайвэй» рядом с Грейвсендом, потому что ближе к концу ветки в поезде будет меньше людей. Здесь ветка идет над землей, пролегает через спальные районы на уровне третьего этажа. Солнце сегодня яркое, но в поезде, когда она в него заходит, прохладно.
Джейн неизменно сидит в конце вагона в наушниках с закрытыми глазами.
Огаст стоит около дверей, смотря на нее. Возможно, она видит Джейн в свете заката последний раз.
Она чувствует удары сердца – она знает, что Джейн иногда тоже их чувствует, – которые говорят, что ей надо бежать. Спасти себя от разбитого сердца, сойти с поезда и сменить город, сменить колледж, сменить жизнь, пока она не найдет место, где снова сможет быть счастливой.
Но уже слишком поздно. Она могла бы жить еще пятьдесят лет, любить и покинуть сотню городов, вжимать кончики пальцев в тысячу турникетов и билетов на самолеты, и Джейн все равно бы оставалась в ее сердце. Эту девушку из Бруклина она не сможет легко забыть.
Поезд отъезжает от станции, и Огаст пользуется инерцией, чтобы подойти к сиденью Джейн.
Та открывает глаза, когда Огаст садится рядом с ней.
– Привет, – говорит она, снимая наушники и вешая их на шею.
Огаст делает вдох и смотрит на нее, стараясь запомнить угол, под которым солнечный свет падает на кончик ее носа, линию челюсти и полную нижнюю губу.
Затем она тянется к сумке и вытаскивает серебристую упаковку печенья.
– Я принесла тебе это, – говорит Огаст, протягивая. – Раз уж там, откуда ты пришла, не будет таких со вкусом клубничного молочного коктейля.
Джейн берет их и осторожно укладывает в передний карман своего рюкзака. Она смотрит на Огаст, слегка наклонив голову, изучая выражение ее лица.
– Завтра важный день, да?
Огаст пытается улыбнуться.
– Ага.
– Все готово?
– Вроде да, – говорит она. Она сделала все, кроме того, чтобы заставить своих соседей все выполнить. Они готовы настолько, насколько вообще возможно. – А ты как? Готова?
– Ну, как я понимаю, у завтрашнего дня есть три вероятных исхода. Я возвращаюсь, я остаюсь, я умираю. – Она как ни в чем не бывало пожимает плечами. – Меня должен устраивать любой из них.
– Тебя устраивает?
– Не знаю, – говорит ей Джейн. – Я не хочу умирать. Я не хотела умирать, когда должна была. Так что мне хочется верить, что завтра будет что-то из первых двух.
Огаст кивает.
– Мне нравится такой настрой.
В воздухе висит прощание. Завершенность под слишком непринужденным положением ног Джейн и их слишком мягкими голосами. Но Огаст не знает, как подойти к тому, что она хочет сказать. Если бы это было простым делом, она нашла бы ответ, обвела его красным цветом и повесила на стену: вот оно, то, что она должна сказать девушке, которую любит. Она разобралась.
Вместо этого она говорит:
– Ты хочешь еще что-нибудь до завтрашнего дня?
Джейн шевелится, опуская одну ногу на пол. Она еще больше светится под закатом, когда мягко улыбается Огаст кривым передним зубом. Огаст обожает этот зуб. Кажется, глупо и нелепо любить кривой зуб Джейн, когда Огаст может навсегда ее лишиться.
– Я просто хочу сказать... – начинает Джейн и замолкает, будто держит воду во рту, пока не сглатывает и не продолжает: – Спасибо. Ты не должна была мне помогать, но помогла.
Огаст издает смешок.
– Я делала это, просто потому что считаю тебя горячей.
Джейн касается ее подбородка костяшкой.
– Для того чтобы нарушать законы пространства и времени, есть причины и похуже.
Следующая станция: «Кони-Айленд». Станция, где годы назад началась длинная поездка Джейн в «Кью», где они попытаются ее спасти. Медленно вдалеке появляется колесо обозрения. Они тысячу раз видели его из поезда, подсвеченного в летние ночи, прорезающего полуденное небо желтыми и зелеными линиями. Огаст когда-то рассказывала Джейн про то, как оно осталось, а половину парка смыло. Она знает, как Джейн нравятся истории про выживание.
– Не... – говорит Джейн, откашливаясь. – Если я вернусь послезавтра. Не трать на меня после этого слишком много времени. Пойми меня правильно – подожди из вежливости какое-то время. Но, сама понимаешь. – Она заводит волосы Огаст за ухо, проводя большим пальцем по ее щеке. – Обязательно понервируй тех, кто будет в будущем. Тебя не должны недооценивать.
– Ладно, – хрипло говорит Огаст. – Я это запишу.
Джейн смотрит на нее, а она смотрит на Джейн, и солнце садится, и проклятые слова застряли у них обеих в горле, и они не могут их сказать. Они всегда были безнадежными в том, чтобы высказаться.
Вместо этого Огаст подается вперед и целует Джейн в губы. Поцелуй мягкий, дрожащий, как движение поезда, но намного тише. Их колени соприкасаются, а пальцы Джейн запутываются у нее в волосах. Она чувствует что-то мягкое и мокрое на своей щеке. Она не знает, это она плачет или Джейн.
Иногда, когда они целуются, Огаст как будто видит это. Лишь на секунду она видит жизнь не в этом поезде. Не далекое будущее, не дом. А настоящее, разворачивающееся, как кинопленка: куча обуви у двери, смех под освещением бара, передача коробки с овсянкой субботним утром. Ладонь в заднем кармане. Джейн, поднимающаяся по лестнице метро на свет.
Когда они разрывают поцелуй, Огаст кладет голову Джейн на плечо, прижимаясь щекой к коже. Она пахнет долгими годами, грозой, машинным маслом и дымом, Джейн.
Столько всего надо сказать, но она говорит только:
– Я была одинокой, пока не встретила тебя.
Джейн молчит несколько секунд. Огаст не смотрит на нее, но знает, что тени телефонных столбов и крыш скользят по ее высоким скулам и мягким изгибам губ. Она запомнила это. Она закрывает глаза и пытается снова их представить – в другом месте.
Ладонь Джейн сжимает ее ладонь.
– Я тоже.