13
Стенограмма эфира «ВТКФ 90.9» от 14 ноября 1976 г.
СТИВЕН СТРОНГ, ВЕДУЩИЙ: Это была «Освобожденная мелодия» группы «Райтес Бразерс», и вы слушаете 90.9, ваш дом для всего, что вы хотите послушать по нажатию кнопки. Надеюсь, вы там не мерзнете, Нью-Йорк: сегодня холодно. На очереди у меня запрос от Джейн из Бруклина, которая хотела услышать кое-кого из наших любимых британских парней. Это «Любовь всей моей жизни» группы Queen.
Джейн нет в поезде.
Огаст пытается пробраться сквозь толпу, заполняющую проход, но здесь слишком много людей, а она слишком низкая, чтобы что-то разглядеть над их головами. В итоге она проталкивается в конец вагона и залезает на единственное пустое сиденье, чтобы узнать, поможет ли оно увидеть Джейн.
Не помогает.
Что-то застревает у нее в горле. Джейн здесь нет. Такого никогда не было раньше.
Нет-нет-нет, невозможно. Прошло всего несколько дней с тех пор, как Огаст ее видела, меньше часа с тех пор, как она связалась с Огаст. Эта песня только что была на радио. Она не до конца понимает связь между ними, но она не может быть настолько хрупкой. Джейн не может исчезнуть. Не может.
Она падает на пол с колющей ее кости пальцев и запястья паникой.
У Огаст было слишком мало времени. Они месяцами откапывали Джейн, по ложке за раз, и она должна жить. Джейн должна жить, пусть даже без нее.
Пути изгибаются, и Огаст шатается. Ее плечи ударяются о металлическую стену вагона.
Возможно, она ее пропустила. Возможно, она может выйти на следующей станции и попробовать другой вагон. Возможно, она может сесть на поезд в обратном направлении, и Джейн будет там, как всегда, с книгой в руках и озорной улыбкой. Возможно, время еще есть. Возможно...
Она поворачивает голову, глядя в окно в конце вагона.
Кто-то сидит на последнем сиденье следующего вагона, рассеянно смотря на нее в ответ. Воротник ее куртки приподнят, а темные волосы падают на глаза. Она выглядит ужасно.
– Джейн! – кричит Огаст, хоть Джейн и не может ее услышать. Все, что она, наверно, видит, – это губы Огаст, выкрикивающие ее имя, но этого хватает. Этого хватает, чтобы она вскочила с места, и Огаст видит, как Джейн кричит ее имя в ответ. Возможно, это лучшее, что она видела в жизни.
Она видит, как Джейн бросается к аварийному выходу – и тянется к своему. Он легко открывается, а за ним – крошечная платформа, которую она прекрасно помнит, и на следующей стоит Джейн, так близко, что можно коснуться, широко улыбаясь из вагона мчащегося поезда, и Огаст понимает, что ошибалась: это лучшее, что она видела в жизни.
Не бывает идеальных моментов в жизни – не когда дерьмо стало максимально странным, ты на мели в жестоком городе и вещи, что делают больно, кажутся очень огромными. Но здесь ветер и вес всех этих месяцев, девушка в аварийном выходе, ревущий со всех сторон поезд, мигающие туннельные лампы, и это кажется идеальным. Это кажется безумным, невозможным и идеальным. Джейн притягивает ее к себе, положив ладонь на шею, прямо между вагонами метро и целует так, как будто это конец света.
Она отпускает Огаст, когда они выезжают из туннеля на яркий солнечный свет.
– Прости! – кричит Джейн.
– Это ты прости! – кричит Огаст в ответ.
– Все в порядке!
– Мы вам не мешаем? – кричит парень, стоящий за ней. Вот черт. Точно. Другие люди еще существуют.
– Лучше иди сюда, пока меня никто не столкнул!
Джейн смеется и перепрыгивает, хватаясь за плечи Огаст, и они по инерции проходят через дверь. Огаст ловит Джейн прямо перед тем, как она врезается во взбешенного парня в кепке янки.
– Вы закончили? – говорит он. – Это гребаное метро, а не гребаный «Дневник памяти». Хотите, чтобы мы все тут застряли на гребаный час, пока соскребают пару лесбиянок с гребаных рельс?..
– Вы правы! – говорит Джейн сквозь слегка истеричный смех, беря Огаст за руку и отводя в сторону. – Не знаю, о чем мы думали!
– Я вообще-то бисексуалка! – тихо добавляет Огаст через плечо. Они проходят на другую сторону вагона мимо колясок и зонтов, мимо коленей, обтянутых хаки, и пакетов с продуктами в свободное пространство рядом с последним поручнем, и Джейн поворачивается к ней лицом.
– Я была...
– Ты была...
– Я не хотела...
– Я должна была...
Джейн останавливается, еле сдерживая смех. Огаст никогда не была так счастлива ее видеть, даже в те первые дни, когда она была лихорадочной идеей. Она больше не идея – она Джейн, упертая Джейн, беглянка Джейн, дерзкая Джейн, с костяшками в синяках, мягкосердечная агитаторша Джейн. Девушка, застрявшая на ветке с сердцем Огаст в кармане ее рваных джинсов.
– Давай ты первая, – говорит она.
Огаст прислоняется плечом к поручню, придвигаясь ближе.
– Ты была... не совсем не права. Я делала это ради тебя, или, по крайней мере, я так думала, но ты права. Я не хотела, чтобы ты возвращалась. – Ее инстинкты говорят ей отвести взгляд от Джейн, но она не слушается. Она смотрит Джейн прямо в глаза и говорит: – Я хотела... я хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной. И это хреново, прости.
На секунду наступает тишина, Джейн смотрит на нее, а потом снимает с себя рюкзак и протягивает Огаст что-то из его бокового кармана.
– Не только у тебя есть блокноты, – тихо говорит Джейн.
Это крошечный потрепанный «молескин», раскрытый на странице, покрытой неряшливым почерком Джейн: «Овервотч. Эппл против Уиндоус. Джолли. Звездные войны. Что такое приквел?»
– Что это?
– Это список, – говорит Джейн, – вещей и людей, которых упоминала ты, или Нико, или Майла, или Уэс, или люди в поезде. Мне нужно многое наверстать.
Огаст поднимает взгляд, чтобы изучить лицо Джейн. Она выглядит... нервной.
– Давно ты это ведешь? – спрашивает Огаст.
Она проводит ладонью по коротким волосам на загривке.
– Несколько месяцев.
– Ты... ты хочешь все это знать? Ты никогда не спрашивала. Я думала, ты не хочешь знать.
– Сначала я не хотела, – признается Джейн. – Я хотела вернуться и была настолько полна решимости, что мне было плевать на все остальное. Я не хотела знать ничего, что могло это усложнить. Но рядом была ты, и я хотела знать, что сделало тебя тобой, и я... я не знаю. – Она стучит носком кеда по полу. – В какой-то момент я, видимо, решила... что будет не так уж плохо, если мне придется остаться. Все может быть нормально.
Огаст прижимает «молескин» к груди.
– Я... я знаю, что я сказала... но я не думала, что ты на самом деле захочешь остаться. Ты действительно этого хочешь?
– Часть меня – да. Ты была права. Дело не только в том, чтобы вернуться туда, откуда я начала. Я езжу в этом поезде каждый день, и я вижу, как люди открыто выражают свои чувства, и чаще всего никто на них не наезжает, и это... Я не знаю, понимаешь ли ты, какое это безумие для меня. Я знаю, что все не идеально, но, по крайней мере, если я останусь, все будет по-другому. – Все это время она изучала свою кутикулу, но теперь она поднимает взгляд. – И я смогу быть с тобой.
У Огаст раскрывается рот.
– Со мной.
– Да, я... я знаю, чего это будет мне стоить, но... я не знаю. Все это – вся эта путаница – пугает меня до усрачки. – Она сглатывает. – Но мысль о том, чтобы остаться тут с тобой, совсем меня не пугает.
– Я не... я думала, что для тебя это просто способ приятно провести время. – В ответ она слышит короткий смешок.
– Я хотела, чтобы так и было, но это не так. И никогда не было. – Ее глаза каким-то образом поглощают тусклое освещение поезда и превращаются во что-то новое. Сейчас, когда она смотрит на Огаст, – в звезды. В чертов Млечный Путь. – А что это для тебя?
– Это... ты... боже, Джейн, это... я хочу тебя, – говорит Огаст. Это не красноречиво и не круто, но наконец-то правдиво. – Что бы это ни значило, как бы ты меня ни хотела, пока ты здесь, я хочу этого, и, возможно, это звучит отчаянно, но я...
Она не успевает закончить, потому что Джейн притягивает ее к себе и целует, втягивая конец предложения.
Огаст касается ее лица и открывает глаза, отстраняясь, чтобы спросить:
– И что это значит?
– Это значит, что я... ты... – пытается Джейн. Она наклоняется для еще одного поцелуя, но Огаст упрямо удерживает ее на месте. – Ладно... да, я хочу этого. Я хочу того же, что и ты.
– Ладно, – говорит Огаст. Она облизывает губы. На вкус они как чистая комната, полный дом и средний балл 4,5. Как ее личный рай. – То есть мы... мы вместе до тех пор, пока не сможем быть вместе, если до этого дойдет.
– Да, – говорит Джейн.
Все так просто, один слог, слетающий с языка Джейн, две пары обуви, зажатых друг между другом, этот длинный путь желания без обладания и обладания без понимания, сложенные в одно слово.
– Ладно, – говорит Огаст. – Я могу с этим жить.
– Даже если я в итоге уйду?
– Это не важно, – говорит Огаст, хотя это не так. Это важно, но это ничего не меняет. – Что бы ни случилось, я хочу тебя.
Она поднимается на носки и целует Джейн, быстро, мягко, как фотовспышка, и Джейн говорит:
– Но в случае, если я все-таки останусь... тебе придется просветить меня по всему из моего списка.
Огаст открывает глаза.
– Правда?
– Ну, я же не могу просто перескочить в двадцать первый век, не зная, как работает вайфи.
– Вай-фай.
– Видишь! – Она показывает на Огаст. – Вершина айсберга, Лэндри. Тебе нужно очень многому меня научить.
Огаст ухмыляется, пока поезд останавливается на «Юнион-Сквер», и пассажиры начинают выходить, освобождая несколько сидений на скамье.
– Хорошо. Садись. Я расскажу тебе про франшизу «Форсаж». Это на целый час.
Джейн так и делает, закидывая ногу на ногу и скрещивая ладони за головой.
– Боже, – говорит она, улыбаясь Огаст. – У меня чертовски тяжелый год.
Огаст дожидается следующего дня, чтобы об этом заговорить.
Иногда процесс возвращения воспоминаний Джейн кажется таинственным и глубоким, как будто они копаются в невидимом волшебстве, вытягивая тонкие корни. Но часто все происходит так: Огаст запихивает «Пабст Блу Риббон» в коричневый бумажный пакет и несет его в метро, словно роскошь, надеясь, что запах хренового пива пробудит что-то в мозгу Джейн.
– В общем, – говорит Огаст, когда садится. – Я кое-что узнала, и я... я не рассказала тебе, потому что мы не разговаривали, но мне надо рассказать тебе все сейчас, потому что тебе надо вспомнить остальное. Это может быть очень важно.
Джейн настороженно на нее смотрит.
– Хорошо...
– Хорошо, сначала я дам тебе это. – Огаст протягивает ей пиво, бросая сердитый взгляд на туриста, который отрывается от своего путеводителя и таращится на них. – Тебе необязательно это пить, но Джерри говорил, что вы пили его вместе, поэтому я подумала, что запах может помочь.
– Ладно, – говорит Джейн. Она открывает банку. Турист неодобрительно хмыкает, и Джейн закатывает глаза. – Ты увидишь в этом метро вещи и похуже, чувак. – Она поворачивается обратно к Огаст. – Я готова.
Огаст откашливается.
– Итак... ты когда-нибудь слышала про отключение электричества в Нью-Йорке в 1977-м? Масштабный перебой электричества почти по всему городу?
– Эм... нет. Нет, наверно, это было после того, как я тут оказалась. Но звучит ужасно.
– Да, а... ты помнишь Джерри? Повара из «Билли»?
Джейн кивает, ее губы изгибаются в нежной улыбке.
– Да.
– Я говорила с ним о тебе, и он... кажется, он рассказал мне, как ты тут застряла.
Джейн подносит пиво к носу, чтобы понюхать, но на этой фразе она его опускает.
– Что?
– Да, он... последний раз, когда он тебя видел, был твой последний день в Нью-Йорке. Вы вдвоем поехали на Кони-Айленд, вместе напились и ждали «Кью», когда все отключилось. Он сказал, что больше никогда тебя не видел и ничего от тебя не слышал. И если это был твой последний день, это объясняет, почему никто из твоих друзей не искал тебя, когда ты исчезла. Они, по сути, решили, что ты загостила их.
– Загостила?
– Ну, – говорит Огаст, сдерживая улыбку, – это описание ситуации, когда ты прерываешь общение с кем-то без объяснений.
– А, то есть они... они решили, что я просто уехала, не попрощавшись?
На этом Огаст сразу настораживается. Она наклоняется, касаясь колена Джейн.
– Хочешь сделать перерыв?
– Нет, – говорит Джейн, пожимая плечами. – Все хорошо. Какой у тебя вопрос?
– Мой вопрос – можешь ли ты вспомнить что-то еще, что произошло в ту ночь.
Джейн зажмуривает глаза.
– Я... я стараюсь.
– Он сказал, что упал на рельсы, и ты спрыгнула, чтобы помочь ему подняться.
У нее закрыты глаза, ладонь все еще сжимает пиво. Что-то проскальзывает по ее лицу.
– Я спрыгнула вниз... – повторяет она.
Двери открываются на станции, турист проходит мимо них, ударяясь сумкой о колено Джейн. Пиво выплескивается из банки на рукав ее куртки, стекает на джинсы.
– Эй, засранец, смотри, куда идешь! – кричит Огаст. Она хочет вытереть пиво, но у Джейн распахиваются глаза. – Джейн?
– Он пролил пиво, – говорит Джейн. – Джерри. Мы... мы пили «Пабст» из моего рюкзака на пляже. Это было посреди сильной жары, и он все подкалывал меня из-за того, что я ношу кожаную куртку, но я сказала ему, что он просто не понимает мою приверженность панковскому образу жизни, и мы посмеялись. И он... – Ее глаза закрываются, как будто она теряется в воспоминании. – О боже, потом волна выбила его из равновесия, и он пролил свое пиво, и я сказала, что пора отвести его домой, пока мне не пришлось вылавливать его тупую пьяную задницу из океана. Мы пошли к метро, чтобы сесть на «Кью», и его начало рвать, а потом он упал на рельсы. Я... я помню, что на нем была гребаная футболка с «ККР» [50]. И я помогла ему выбраться, а потом я... ох. Ох.
Она открывает глаза, смотря прямо на Огаст.
– Что?
– Я поскользнулась. Я уронила рюкзак, а все... все, что мне дорого, было в нем, поэтому я пыталась все собрать и поскользнулась. И упала. На контактный рельс. Я помню, что видела этот рельс прямо перед своим лицом и думала: «Черт, вот оно. Вот как я умру. Это охренеть как тупо». А потом... ничего.
Она выглядит напуганной, как будто только что прожила это еще раз.
– Ты не умерла.
– Но должна была, да?
Огаст поднимает очки на волосы, трет глаза и старается думать.
– Я не Майла, но... мне кажется, ты коснулась контактного рельса ровно в момент вспышки напряжения, из-за которой все отключилось. Всплеск энергии, видимо, был настолько сильный, что он не убил тебя. Он выбросил тебя из времени.
Джейн обдумывает это.
– Это даже круто на самом деле.
Огаст опускает очки обратно, фокусируясь заново на Джейн и ища в ее лице тревожные сигналы, на которые она не обратила внимания в прошлый раз, когда они восстанавливали воспоминания. Она ничего не находит.
Она затаивает дыхание. Есть еще кое-что.
Вытаскивает из кармана открытку из Калифорнии. Протягивает ее Джейн, показывая на подпись.
– Есть еще кое-что, – говорит Огаст. – Это может прозвучать безумно, но я... я думаю, что это тебе отправил Оги. Я просто не понимаю как. Ты об этом помнишь?
Она переворачивает открытку, касаясь бумаги, будто пытаясь впитать сквозь кожу.
– Он жив, – медленно говорит она. Это не констатация факта, который она и так знала. Это звучит как открытие. Огаст десятки раз показывала ей эту открытку, но она впервые взглянула на нее с узнаванием.
– Она пришла из ниоткуда, – говорит Джейн. – Я не... я даже не знаю, как он меня нашел. Я охренеть как испугалась, когда получила ее, потому что была уверена, что он мертв и я получаю почту от призрака. Я чуть не решила не звонить по номеру, но все-таки позвонила.
– И это был он?
– Да, – говорит Джейн, кивая. – У него что-то случилось по пути на работу в ту ночь. Я точно не помню – какому-то соседу нужна была помощь, у кого-то спустило колесо или еще что-то. Он пропустил свою смену. Он должен был быть там, когда произошел пожар, но он пропустил свою смену. Его там не было. Он выжил.
Огаст выдыхает.
Он рассказал ей, говорит Джейн, что не мог вынести того, что он выжил, а его друзья – нет, поэтому он уехал, больной и ослепший от горя. Он взял напрокат машину, уехал из города, очнулся измотанным три дня спустя в Бомонте и решил не возвращаться. Начал много пить, начал автостопить, потерялся на год или два, пока водитель грузовика не высадил его в Кастро и кто-то не оттащил его в сторону на тротуаре и не сказал, что может ему помочь.
– У него было все хорошо, – вспоминает Джейн, улыбаясь. – Он перестал пить, взял свою жизнь под контроль. У него был парень. Они жили вместе. Он казался счастливым. И он сказал мне, что подумал, что я должна приехать домой, что Сан-Франциско теперь готов к таким людям, как мы. «Мы позаботимся друг о друге, Джейн».
– Джерри сказал, – говорит Огаст, – он сказал, что ты хотела переехать обратно в Калифорнию.
– Да, это было... то, как Оги рассказывал про свою семью... вот что меня на это побудило, – говорит она. – Ему казалось, что он упустил с ними свой шанс, и я... я на секунду почувствовала вину. Я поняла, что не должна упускать свой.
Она сглатывает, накрывая ладонью бок, собаку, набитую в честь ее матери. Огаст ждет, когда она продолжит.
– В Нью-Йорке было... хорошо. Очень хорошо. Он дал мне то, чего у меня не было после Нового Орлеана. Я как будто наконец-то поняла, кто я такая. Как быть тем, кто я есть, – говорит Джейн. – И я хотела, чтобы моя семья узнала этого человека. Поэтому я отправила Оги свою музыкальную коллекцию и собиралась позвонить ему, когда приеду в город.
– Они знали? – спрашивает Огаст. – Твоя семья знала, что ты возвращаешься?
– Нет, – говорит Джейн. – Я не говорила с ними с 71-го. Я слишком сильно боялась звонить.
Огаст кивает.
– Можно еще кое-что у тебя спросить?
Джейн, все еще изучающая почерк, кивает, не поднимая взгляд.
– Он говорил... Оги говорил тебе, почему перестал писать домой?
– Хм-м?
– Он писал маме каждую неделю до лета 1973-го. После этого она никогда от него ничего не получала.
– Нет, он... он говорил мне, что еще пишет ей. Он сказал, что она несколько лет не отвечает, и ему казалось, что она больше не хочет ничего от него слышать, но он все равно писал. – Ее взгляд перемещается с открытки на лицо Огаст, изучая. – Она не получала письма, да?
– Да, – говорит Огаст. – Не получала.
– Черт. – Это повисает невысказанным в воздухе – кто-то, видимо, добирался до этих писем первым. Огаст вполне представляет кто. – Гребаный хаос.
– Да, – соглашается Огаст. Она накрывает своей ладонью ладонь Джейн на боку и сжимает.
Они в молчании проезжают несколько станций, наблюдая как солнце садится за многоэтажными зданиями, пока Джейн не встает и не начинает, как обычно ходить по проходу, словно тигр в клетке.
– Итак, если ты права по поводу того, как я застряла, – говорит она, поворачиваясь к Огаст, – что это значит для моего освобождения?
– Это значит, что, если мы сможем... как-то воссоздать событие и ты дотронешься до контактного рельса так же, как в прошлый раз, возможно, ты освободишься.
Джейн кивает.
– Ты сможешь это сделать?
Она оживляется, перекидывает воспоминания себе за спину, как багаж, хрустит костяшками руки, будто готовится к драке. Огаст убила бы ради нее. Пространство и время – ничто.
– Думаю, да, – говорит Огаст. – Нам придется вызвать вспышку, и нам понадобится доступ к управлению электричеством на подстанции, которая отвечает за эту ветку, но я близка к этому. Я запросила данные по поводу того, какая именно подстанция, и жду их получения.
– Тогда это только вопрос... проникновения в городскую собственность и избежания смерти от удара током.
– По сути, да.
– Звучит довольно просто, – говорит Джейн, подмигивая. – Ты пробовала коктейль Молотова?
Огаст стонет.
– Боже, как ты не попала под наблюдение ФБР? Это бы намного облегчило решение этой загадки.
Майла соглашается с теорией Огаст. Так что теперь у них есть план. Но в то время, когда они не пытаются придумать, как снести электроснабжение части Нью-Йорка, они распродают двойную вместимость «Делайлы» для «Спасти-Билли-Панкейкпалузы», а значит, у них есть две недели на то, чтобы найти новое помещение. Они прошлись по барам, концертным площадкам, выставочным галереям, залам для бинго – все заняты или просят плату, которую они не могут себе позволить.
У Огаст ночи заняты обслуживанием столов, а дни разделены между изучением подстанций и всеми логистическими загвоздками в планировании большого благотворительного вечера. Когда у нее хоть что-то остается, она в «Кью», переплетает свои пальцы с пальцами Джейн и старается запомнить про нее все, пока еще может.
Ее мама прекратила ей писать, и Огаст совсем не знает, что сказать. Она не может сообщить ей то, что узнала, по телефону. Но и увидеть мать она не готова.
Огаст приходит в голову, что держать эту информацию при себе так же хреново, как когда ее мама все скрывала. Хотя бы, говорит она себе, она делает это, чтобы ее защитить. Но, возможно, ее мама думала так же.
Этот поезд мыслей всегда приводит ее к Джейн. Она думает о семье Джейн, ее родителях и сестрах, никто из которых так и не узнал, что с ней случилось. Огаст проверила достаточно данных, чтобы знать, что никто не заявлял о пропаже Су Бию. Семья Джейн знала только о том, что Джейн ушла и не хочет, чтобы ее искали.
Огаст задается вопросом, есть ли у кого-то из них коробки с документами, как у ее мамы. Когда это закончится, так или иначе, она их найдет. Если Джейн вернется в свое время, она наверняка найдет их сама. Но если она останется или если... если она исчезнет, они заслуживают того, чтобы все знать.
Об этом она думает, когда заканчивает позднюю смену и берет из окна свой «Специальный Су». Люди, которые уходят, люди, от которых уходят. «Кью» закрывается через месяц, «Билли» – через четыре, и все закончится, если они не найдут способ это остановить.
– Итак, – говорит Майла, когда Огаст проскальзывает за столик. Она выразительно смотрела на Огаст через весь зал с тех пор, как они с Нико сюда пришли, поэтому у нее наверняка есть какие-то новости. – Ты же знаешь, как я трясла всех моих однокурсников из Колумбии, чтобы узнать, есть ли у кого-то какие-то связи в метрополитене?
Огаст проглатывает кусок сэндвича.
– Да.
– Что ж... я кое-кого нашла.
– Правда? Кого? Чем он занимается?
– Гм, – говорит Майла, смотря, как ее панкейк медленно впитывает сироп, – на самом деле он работает в Центре управления энергией.
– Что? – говорит Огаст, чуть не опрокидывая бутылку кетчупа. – Ты прикалываешься? Это идеально! Ты говорила с ним?
– Ну... – Она ведет себя так, как не ведет себя никогда, – уклончиво. – Дело в том, что это как бы... мой бывший.
Огаст таращится на нее. Нико рядом с ней продолжает безмятежно есть свою булочку с корицей.
– Твой бывший, – говорит Огаст. – То есть тот, которого ты бросила в ту ночь, когда встретила его. – Она указывает вилкой на Нико, но он выглядит равнодушным, жуя, как довольная корова.
– Да, так что... – говорит Майла, морщась. – Если оглянуться назад, не самый лучший момент моей жизни. Весы выскочили. Но в свою защиту скажу, что он был прям совсем отстой. Чересчур зацикленный на себе.
– Он до сих пор злится?
– Ну... Он заблокировал меня в соцсетях. Я узнала от друга друга, который с ним общается. Так что...
Огаст хочется кричать.
– Итак, у нас есть идеальный вход в то место, куда нам нужен доступ, но мы не можем им воспользоваться из-за твоей неспособности держать себя в штанах.
– Говорит женщина, которой призрак отлизывает в метро, – парирует Майла.
– Сердцу не прикажешь, Огаст, – искренне говорит Нико.
– Я убью вас обоих, – говорит Огаст. – И что нам делать?
– Ладно, в общем, – говорит Майла, – у меня есть идея. Сбор средств для «Билли», так? Очевидно, нам нужно новое помещение. Я искала множество нестандартных мест, типа общественных пространств, заброшенных складов...
– Я думала, ты имела в виду идею по поводу Джейн.
– Сейчас я до этого дойду! – ворчит Майла. – Ты когда-нибудь видела, как выглядят подстанции?
Она уверена, что прочла и просмотрела каждый существующий кусочек информации о подстанциях за последнюю пару недель, поэтому:
– Да.
– В них какая-то старомодная техно-панковская индустриальная атмосфера, да? – продолжает Майла. – И я подумала: что, если мы сможем убедить городские власти разрешить воспользоваться Центром управления как помещением? Люди все время используют неработающие станции метро для выставок. Мы можем сказать, что нам нравится эта эстетика и мы хотим место с хорошей вместительностью, чтобы пригласить больше людей. Я могу связаться с Гейбом и узнать, поможет ли он: он работал в «Делайле», может, он посодействует нашему делу. Затем, когда мы окажемся внутри, нам просто придется развлекать людей, пока я вожусь с веткой, а это должно быть легко с вечеринкой такого масштаба. Мне кажется, это займет всего пару минут.
Огаст таращится на нее через стол.
– То есть... твоя идея – это... взлом. Ты хочешь, чтобы мы осуществили взлом. – Огаст беспомощно показывает на Нико, бросившего свою еду, от которой осталась еще четверть. – Нико даже не может справиться с булочкой с корицей.
Нико хлопает по животу.
– Она была очень сытная.
– Это не взлом, – шипит Майла. – Это... проработанное, спланированное преступление.
– Это взлом.
– Слушай, у тебя есть еще какие-то идеи? Если нет, мне кажется, мы должны попробовать. И если мы сделаем все правильно, то сможем одновременно собрать хренову кучу денег для «Билли».
Огаст слушает скрип столов, скрежет вилок и, возможно, если напрячь слух, Люси, проклинающую кассу. Она любит это место. И Джейн любит его тоже.
– Ладно, – говорит Огаст. – Можем попробовать.
Последние важные детали складывает воедино идея Джейн.
– Я уверена, – говорит Огаст, – что если ты можешь перемещаться между вагонами, то можешь ходить по рельсам. Поэтому в ночь вечеринки, когда Майла произведет скачок, ты должна суметь коснуться контактного рельса. Но я не знаю, как проверить это заранее. «Кью» ездит всегда, поэтому времени попробовать особо нет. Мы могли бы выпрыгнуть, но нет никакой уверенности в том, что мы безопасно уйдем с путей до следующего поезда.
Джейн задумывается и говорит:
– А как насчет «Ар/Дабл-ю»?
Огаст хмурится.
– А что с ним?
– Смотри, – говорит Джейн, тыча пальцем в схему метро, висящую у дверей. – Вот тут, у «Канал-Стрит», «Кью» заканчивается. – Она ведет по желтой ветке вниз к нижнему концу Манхэттена и через реку, туда, где она встречается с синей и оранжевой ветками на «Джей-Стрит». – По этому пути едут только эти два поезда.
– Ты права, – говорит Огаст.
– Я видела Уэса только три раза, – говорит Джейн, – но каждый раз он ныл из-за того, что «Ар» в этот день не ездил. Возможно, если мы найдем день, когда «Ар/Дабл-ю» приостановлен, мы сможем выйти через аварийный выход на «Канал-Стрит» и пойти по путям «Ар/Дабл-ю» к мэрии, и, возможно, возможно, мне хватит для этого близости к «Кью». Возможно, мы даже увидим, как далеко я смогу пройти.
Огаст задумывается – она не до конца уверена, что это сработает, но Джейн в последнее время стала намного прочнее в пребывании здесь. Ощутимо укоренилась в реальности. Возможно, несколько месяцев назад они бы так не смогли, но вероятно, что ветка сейчас даст ей поблажку.
– Ладно, – говорит Огаст. – Нам просто надо надеяться, что метро скоро слажает.
Метро не подводит и скоро лажает. Три дня спустя Уэс с горечью пишет ей по пути на работу:
«По вашей просьбе уведомляю, что "Ар/Дабл-ю" не работает».
«О да!!!» – пишет Огаст в ответ.
«Моя ночь похерена, – отвечает Уэс, – но вам, наверно, удачи».
Она встречается с Джейн в самом последнем вагоне «Кью», и, когда он останавливается на «Канале», они открывают дверь так тихо, как только могут.
– Ладно, – говорит Огаст, – просто напоминаю, что в третьем рельсе напряжение 625 вольт, оно способно убить человека и должно было убить тебя раньше. Так что сама понимаешь. – Она смотрит на рельсы и удивляется, как Джейн Су смогла заставить ее так часто флиртовать со смертью. – Будь осторожна.
– Конечно, – говорит Джейн, спрыгивает с поезда и...
Как в первый день, когда они пробовали все станции, она исчезает.
Огаст находит ее в шестом вагоне с конца, и они прокладывают себе путь в конец и пробуют еще раз.
– Это раздражает, – говорит Джейн, когда она вновь появляется позади Огаст, словно сердитая Кровавая Мэри.
– Нам надо продолжать пробовать, – говорит ей Огаст. – Это...
Не успевает Огаст закончить предложение, как Джейн проходит мимо нее и спрыгивает с платформы – целясь прямо на контактный рельс.
– Джейн, не!..
Она твердо приземляется на ноги, оказавшись обоими кедами на контактном рельсе, и усмехается. Никакого электрического шока. Ни единого подпаленного волоса. Огаст раскрывает рот.
– Я знала! – восклицает Джейн. – Я часть электричества! Оно не может мне навредить!
– Ты... – У поезда размыкаются тормоза, Огаст приходится задержать дыхание и прыгнуть, бросаясь в противоположном от Джейн направлении. Она приземляется в кучу грязи сбоку от рельсов, порвав джинсы на одном колене, и поворачивается, чтобы увидеть самодовольный взгляд Джейн. – Ты могла умереть!
– Я уверена, что не могу умереть, – говорит Джейн как ни в чем не бывало. – По крайней мере, не так. – Она идет по рельсу, ставя одну ногу перед другой и направляясь к развилке. – Пошли! Скоро будет следующий поезд!
– Охренеть, – ворчит Огаст, но отряхивается и следует за ней.
Когда они доходят до относительной безопасности туннеля в направлении мэрии, свет от станции начинает сокращаться, и их освещают только синие и желтые лампы вдоль туннеля. Странно идти рядом с Джейн, не останавливаясь, но, когда Джейн восторженно кричит в отдающуюся эхом темноту, это заразительно. Она начинает бежать, и Огаст бежит за ней, чувствуя развевающиеся волосы и твердый пол путей под подошвой. Кажется, будто с Джейн она могла бы бежать вечно.
Но шаги Джейн резко прекращаются.
– Ой, – говорит она.
Огаст поворачивается к ней, тяжело дыша.
– Что?
– Я не могу... кажется, я не могу идти дальше. Это... по-странному ощущается. Неправильно. – Она касается рукой центра груди, как будто у нее экзистенциальная изжога. – Ох, да уж. Да, это все. Дальше я идти не могу.
Она садится на контактный рельс.
– Но все равно круто, да?
Огаст кивает.
– Да, и это только крупица. На закуску. Аперитив свободы. Мы устроим тебе все по-настоящему.
– Я знаю. Я тебе верю, – говорит Джейн, серьезно смотря на Огаст.
Огаст опускается напротив нее, осторожно садясь на рельс. Она читала, что другие два рельса лишь слегка наэлектризованы, только чтобы переносить сигналы, поэтому она решает, что все в порядке. – Мы можем посидеть тут, если хочешь.
– Да, – говорит Джейн, подтягивая к себе колени. Она вытягивает руки в стороны, как будто пытается захватить столько открытого воздуха, сколько может, даже в душном пространстве туннеля. – Да, тут классно.
– У меня есть... – Огаст роется на дне рюкзака, – один апельсин, если ты хочешь, можем его разделить.
– О да, пожалуйста.
Огаст делает бросок, и она ловко его ловит.
В последнее время Огаст начала переставать изучать Джейн.
Она перестала искать зацепки в каждом выражении лица или внезапной реплике, и ей стало приятно просто видеть ее. Слушать ее низкий голос, говорящий ни о чем, смотреть, как ее пальцы легко снимают кожуру апельсина, нежиться в ее компании. Огаст чувствует себя одним из маленьких пакетиков сливок, который она всегда выливает в кофе Джейн и который погружается в сахар и тепло.
Джейн складывает куски кожуры на колене и разделяет апельсин на половинки. Когда Огаст тянется, чтобы взять одну, кончики ее пальцев касаются тыльной стороны ладони Джейн, и она вскрикивает, отскакивая назад от короткого резкого электрического удара.
– Ого, – говорит Джейн. – Ты в порядке?
– Да, – говорит Огаст, тряся рукой. – Ты проводишь ток.
Джейн поднимает свои пальцы перед лицом, слегка скашивая глаза, чтобы их изучить.
– Круто.
Она замечает, что Огаст наблюдает за ней.
– Что?
– Ты... – пробует Огаст. – Просто мне нравится в тебе все. – Она машет рукой при виде улыбки, которая появляется на лице Джейн. – Прекрати! Это отвратительно! То, что я сказала, – это отвратительно!
– Все во мне? – дразнит Джейн.
– Нет, точно не эта сраная ухмылка. Ее я категорически ненавижу.
– О, мне кажется, она тебе нравится больше всего.
– Заткнись, – говорит Огаст. Темнота, она надеется, скрывает румянец.
Джейн смеется, засовывая в рот дольку апельсина.
– Но, если подумать, это безумие. – Она слизывает с нижней губы каплю сока. – Ты, можно сказать, знаешь обо мне все, что возможно.
Огаст усмехается.
– Это никак не может быть правдой.
– Это правда! А я была такой таинственной и сексуальной.
– Ты в прямом смысле сидишь сейчас на контактном рельсе, проводящем электричество, так что ты все еще таинственная. А сексуальная... хм-м. Насчет этого не знаю.
Джейн закатывает глаза.
– Ой, иди на хрен.
Огаст смеется и уворачивается от кожуры, которую бросает в нее Джейн.
– Тогда расскажи мне что-нибудь о себе, то, чего я не знаю, – говорит она. – Удиви меня.
– Ладно, – говорит Джейн, – но ты тоже должна будешь что-нибудь рассказать.
– Ты и так знаешь обо мне больше, чем большинство людей.
– Такое ощущение, будто ты живешь так, словно находишься глубоко под прикрытием и тебе нельзя раскрывать свою личность, а не показывает, как много ты мне о себе рассказала.
– Хорошо, – уступает Огаст. Джейн постукивает себя пальцем по носу, и Огаст хмурится: для Джейн она легкая добыча. Они обе это знают. – Ты первая.
– Ладно... хм-м... я подружилась с крысой из метро.
– Ты что?
– Слушай, тут бывает очень скучно! – защищается Джейн. – Но есть одна белая крыса, которая иногда тусуется в «Кью». Она огромная, размером с дыню и, по сути, той же формы. Я назвала ее Бао.
– Это отвратительно.
– Я ее обожаю. Иногда я даю ей еду.
– Ты ужасна.
– Осуждай сколько хочешь, но я буду единственной, кого пощадят в неминуемом Великом восстании крыс. Твоя очередь.
Огаст задумывается и говорит:
– За всю жизнь я списывала на контрольной один раз. В первый год старшей школы я всю ночь изучала с мамой информацию из архивов, и у меня не осталось времени на подготовку, поэтому я взломала замок в кабинете учителя перед учебой, узнала, какой будет вопрос эссе, и выучила всю страницу из учебника к пятому уроку, чтобы на него ответить.
– Боже, ты гребаный ботаник. – Джейн фыркает. – Это даже не списывание. Это... несправедливая подготовленность.
– Извини, но я тогда думала, что это очень смело. Твоя очередь.
– Моя мама начала седеть лет в двадцать пять, – говорит она, – и я уверена, что со мной тоже так будет. Или было бы, если бы не... сама понимаешь. – Она расплывчато машет рукой, чтобы показать всю невыразимость своего существования. Огаст в ответ стреляет в нее пальцем.
– В четвертом классе я выучила всю периодическую таблицу и всех президентов, и вице-президентов в хронологическом порядке и до сих пор все это помню.
– Я ходила в кино на «Экзорциста» и не спала четыре дня.
– Я ненавижу соленые огурцы.
– Я храплю.
– Я не могу заснуть, когда слишком тихо.
Джейн недолго молчит и говорит:
– Иногда я задумываюсь, не выпала ли я из времени из-за того, что на самом деле никогда не была там на своем месте, и вселенная пытается мне что-то сказать.
Это звучит пренебрежительно, легко, и Огаст смотрит, как она берет еще одну апельсиновую дольку и небрежно ее ест, но она знает Джейн. Ей нелегко говорить такое.
Она решает, что может кое-чем ответить.
– Когда я была маленькой, после «Катрины» – помнишь, я рассказывала тебе про ураган? – Джейн кивает. Огаст продолжает: – Это был год, когда я переводилась из одной школы в другую, пока моя старая школа не открылась снова и мы не смогли вернуться домой. И моя тревожность стала... сильной. Очень сильной. Поэтому я убедила себя, что из-за того, что статистическая вероятность того, что что-то произойдет в реальной жизни именно так, как я представляю, очень низкая, если я представляю худшие возможные вещи в ярких деталях, то я смогу математически понизить шансы их наступления. Я лежала в кровати ночью, думая обо всем худшем, что могло произойти, как будто это была моя работа, и я не уверена, что бросила эту привычку.
Джейн молча слушает, кивая. Одна из вещей, которые Огаст любит в ней больше всего, – это то, что она не преследует невысказанные слова, когда Огаст заканчивает говорить. Она может дать молчанию устояться, дать правде подышать.
Потом она открывает рот и говорит:
– Иногда мне нравится, когда меня шлепают по заду во время секса.
Огаст издает резкий смешок, застигнутая врасплох.
– Что? Ты никогда меня не просила так делать.
– Ангел, есть множество вещей, которые я бы хотела с тобой сделать, но их не сделаешь в поезде.
Огаст сглатывает.
– Ты права.
Джейн поднимает брови.
– Ну?
– Что ну?
– Ты не запишешь это в свой блокнотик секса?
– Мой... – Лицо Огаст тут же краснеет. – Ты не должна была о нем знать!
– Ты не настолько скрытная, Огаст. Клянусь, один раз ты вытащила его даже до того, как я застегнула ширинку.
Огаст в отчаянии стонет. Она знает, о какой именно записи Джейн говорит. Страница три, раздел М, подзаголовок четыре: «перевозбуждение».
– Я сейчас умру, – говорит Огаст в ладони.
– Нет, это мило! Ты такой ботаник. Это просто прелесть! – Джейн смеется, всегда веселящаяся от того, что заставляет Огаст страдать. Это подло. – Твоя очередь.
– Ну уж нет, ты уже раскрыла то, что, я думала, ты про меня не знаешь, – говорит Огаст. – Я сейчас в очень уязвимом положении.
– О боже, ты невозможна.
– Я не буду.
– Тогда мы в тупике. Если только ты не хочешь подойти сюда и меня поцеловать.
Огаст поднимает лицо от ладоней.
– И получить удар током? Я уверена, что если сейчас тебя поцелую, то это в прямом смысле меня убьет.
– Это же так всегда и ощущается, да?
– О боже, – стонет Огаст, хотя ее сердце делает на этих словах кое-что унизительное. – Заткнись и ешь свой апельсин.
Джейн высовывает язык, но делает так, как ей сказали, заканчивая свою половину и облизывая пальцы.
– Я соскучилась по апельсинам, – говорит она. – Хорошим. Тебе надо начать закупаться продуктами в Чайнатауне.
– Да?
– Да, дома мама водила меня на все рынки каждое воскресное утро и позволяла мне выбирать фрукты, потому что у меня всегда было шестое чувство на сладкое. Лучшие апельсины, которые только можно было найти. Мы набирали так много, что мне приходилось нести их домой в карманах.
Огаст улыбается про себя, представляя крошечную Джейн, с пухлыми щечками и незавязанными ботинками, шагающую от прилавка с фруктами с карманами, полными еды. Она представляет маму Джейн молодой девушкой с убранными в хвост волосами с примесью ранней седины, торгующейся с мясником на кантонском. Сан-Франциско, Чайнатаун – место, которое сделало Джейн.
– Что ты сделаешь в первую очередь, – спрашивает Огаст, – когда вернешься в 77-й?
– Не знаю, – говорит Джейн. – Попробую сесть на тот автобус до Калифорнии, наверно.
– Ты должна. Уверена, Калифорния по тебе скучает.
Джейн кивает.
– Да.
– Знаешь, – говорит Огаст, – если это сработает, к этому моменту тебе будет почти семьдесят.
Джейн корчит рожу.
– О боже, это так странно.
– О да. – Огаст смотрит в потолок туннеля. – Уверена, у тебя есть дом, и он наполнен сувенирами со всего мира, потому что свой четвертый десяток ты провела в Европе и Азии с рюкзаком наперевес. Везде колокольчики. Никакого сочетания в вещах.
– Мебель хорошая и крепкая, но я никогда не забочусь о дворе, – вставляет Джейн. – Там джунгли. Даже входную дверь не видно.
– Ассоциация домовладельцев тебя ненавидит.
Джейн хмыкает.
– Хорошо.
Огаст выдерживает паузу, прежде чем осторожно добавить:
– Уверена, ты жената.
В тусклом свете она видит, как гаснет улыбка Джейн, опускаются уголки ее губ.
– Не знаю.
– Я надеюсь на это, – говорит Огаст. – Может, какая-нибудь девушка наконец-то появилась в нужное время, и ты на ней женилась.
Джейн пожимает плечами, поджимая губы. На одной стороне щеки появляется ямочка.
– Ей придется жить с фактом, что я всегда буду хотеть вместо нее кое-кого другого.
– Да ладно, – говорит Огаст. – Это несправедливо. Она хорошая дама.
Джейн поднимает взгляд и закатывает глаза, но ее губы расслабляются. Она упирается ладонями в рельс и откидывает назад голову.
– А если я останусь? – говорит она. – Что ты сделаешь в первую очередь?
Тысячу вещей могла бы назвать Огаст, тысячу вещей, которые она хочет. Спать рядом с ней. Покупать ей обед в куриной забегаловке напротив. Брайтон-Бич. Проспект-парк. Целоваться с ней за закрытой дверью.
Но она просто говорит:
– Отвезу тебя к себе домой.
Не успевает Джейн ответить, как темноту прорезает луч света со стороны того конца туннеля, где находится мэрия. Джейн поворачивает голову.
– Эй! Кто там? – кричит сердитый голос. – Выбирайтесь на хрен из туннеля!
– Гребаные свиньи, – говорит Джейн, вскакивая и рассыпая кожуру. – Бежим!
Они бегут обратно по туннелю к «Канал-Стрит», Джейн спотыкается в спешке, но не теряет равновесия на контактном рельсе, и в какой-то момент рядом с развилкой они начинают смеяться. Громким, задыхающимся, невероятным, истерическим смехом, заполняющим пути и давящим на легкие Огаст, пока она с трудом бежит к их ветке. Когда они добегают до «Кью», со станции как раз уезжает поезд, и Джейн прыгает на бегу и хватается за ручку последнего вагона.
– Давай! – кричит она, протягивая руку Огаст. Огаст берется за нее и дает сильной хватке Джейн подтянуть ее.
– Это наша фишка? – перекрикивает Джейн скрежет поезда, пока он везет их к Бруклину. – Целоваться между вагонами?
– Ты еще меня не целовала! – замечает Огаст.
– А, точно, – говорит Джейн. Она убирает растрепанные ветром волосы с лица Огаст, и, когда их губы встречаются, на вкус она как апельсины и молния. Огаст остается в поезде до поздней ночи, пока вагоны не начинают расчищаться и расписание не растягивается все больше и больше. Она ждет волшебного часа, и, судя по тому, как Джейн проводит ладонью по ее талии, она ждет тоже.
На этот раз нет удобной темноты, нет идеально спланированной остановки, но есть пустой вагон, и Манхэттенский мост, и Джейн, вжимающаяся в нее, и движения бедер, и короткие вдохи, и зацелованные губы. Быть с Джейн здесь, вот так, должно казаться грязным, но безумие в том, что она наконец-то все это понимает. Любовь. Всю ее форму. Что значит касаться кого-то и одновременно хотеть будущего с этим человеком.
Как в бреду, перед глазами возникает Джейн с ее домом, растениями и колокольчиками, и Огаст тоже там есть, в своем теле на старой кровати. Джейн опускается между ее ног, и она думает: «Пятьдесят лет». Джейн кусает кожу на ее горле, и она думает о фотографиях в рамках и листах с рецептами в пятнах. Джейн сжимается вокруг ее пальцев, и она думает: «Дом». Ее веки опускаются под губами Джейн, и это словно крепкий ночной сон.
«Я люблю тебя, – думает она. – Я люблю тебя. Пожалуйста, останься. Я не знаю, что буду делать, если ты уйдешь».
Она думает об этом, но не говорит. Это было бы несправедливо по отношению к ним обеим.