12
Фото из архивов «Тулейнского тарарама», еженедельной студенческой газеты Тулейнского университета, от 23 июня 1973 г.
[На фото изображена группа молодых девушек, шествующих по Ибервилль-стрит, несущих транспаранты и плакаты, в рамках третьего ежегодного Новоорлеанского гей-парада. На переднем плане темноволосая девушка в джинсах и рубашке держит постер, на котором написано «ЛЕСБИЯНКИ ДАЮТ ОТПОР». На следующий день новоорлеанское гей-сообщество будет потрясено поджогом в «Верхнем лаунже».]
У входа на станцию «Парксайд-авеню» палец Огаст зависает над кнопкой вызова в десятый раз за последнюю пару часов.
Было время, когда дядя Оги маячил, как Кларк Кент, в ее детстве, этот таинственный герой, которого надо было преследовать через квадраты публичных формуляров, как панели в комиксах. Ее мать рассказывала ей истории: он был на двадцать лет старше, свернувший не туда наследник старой новоорлеанской семьи, младшая сестра родилась в его скалистой юности как попытка начать заново. У него были волосы, как у Огаст, как у ее матери, дикие, густые и взъерошенные. Он пугал школьных хулиганов, крал десерты, когда их мать говорила, что маленькие девочки не должны столько есть, прятал виски и коробку фотографий под половыми досками в его комнате. Она рассказывала Огаст про большую ссору, которую она подслушала одной ночью, про то, как Оги отчаянно поцеловал ее в лоб и ушел с чемоданом, как он писал ей каждую неделю, пока письма не перестали приходить. Она рассказывала Огаст про поездку на трамвае до полицейского участка, про то, как сотрудник говорил, что они не могут тратить время на ее побеги, как ее родители пригласили шефа на ужин, когда он отвез ее домой, а потом забрали у нее книги в качестве наказания.
Теперь понятен смысл, почему Оги ушел и не вернулся, что было неясно, когда было известно только о мелких семейных ссорах. Огаст понимает, почему он никогда не говорил своей сестре, что он еще в городе, почему ее бабушка и дедушка предпочитали притворяться, что он никогда не существовал. Он был как Джейн, только географически ближе.
Она не знает, как рассказать все маме. Она даже не знает, как разговаривать сейчас с мамой.
Этого слишком много, чтобы думать об этом, слишком много, чтобы уместить в сообщение или звонок, поэтому она заталкивает телефон в карман и решает, что разберется с тем, с чем сможет, прежде чем расскажет остальным.
Только когда «Кью» останавливается и она видит Джейн, ей приходит в голову, что для Джейн это тоже может быть слишком.
Джейн сидит там не моргая. Воротник ее футболки порван, а на губе свежий порез. Она сжимает и разжимает правую ладонь снова и снова у себя на коленях.
– Что случилось? – говорит Огаст, влетая в вагон и роняя сумку, чтобы опуститься перед ней на колени. Она берет лицо Джейн в ладони. – Эй, расскажи мне.
Джейн безразлично пожимает плечами.
– Какой-то парень обозвал меня словом, которое я не хочу повторять, – наконец говорит она. – Эта смесь расизма и гомофобии всегда провоцирует.
– О боже, он тебя ударил? Я его убью.
Она мрачно смеется, не поднимая глаз.
– Нет, это я его ударила. Губу повредила, когда кто-то стаскивал меня с него.
Огаст пытается провести большим пальцем по губе Джейн, но та отдергивается.
– Господи, – шипит Огаст. – Копов вызвали?
– Не-а. Мы с каким-то парнем вытолкнули его на следующей станции, и я сомневаюсь, что его эго могло бы справиться с вызовом копов из-за тощей китаянки.
– Я имела в виду для тебя. Ты ранена.
Джейн сбрасывает с себя руки Огаст, наконец-то встречаясь с ней глазами. Огаст вздрагивает от стали в ее глазах.
– Я не связываюсь с гребаными свиньями. Ты знаешь, что я не связываюсь с гребаными свиньями. – Огаст садится на пятки. Что-то не так с Джейн, с атмосферой вокруг нее. Обычно Огаст как будто может чувствовать частоту, на которой она вибрирует, как будто она обогреватель или оголенный провод, но сейчас все тихо. Зловеще тихо.
– Прости, это было идиотское предложение, – медленно говорит Огаст. – Слушай, ты... в порядке?
– А ты как думаешь, мать твою, Огаст? – выплевывает она.
– Я знаю... это хреново, – говорит ей Огаст. Она думает про пожар, про то, что перемещало Джейн из города в город. – Но, обещаю, большинство людей изменилось. Если бы ты могла выйти на улицу, ты бы увидела.
Джейн берется за поручень и поднимается на ноги. Ее глаза аспидные, кремневые, каменные. Поезд делает поворот. Она не двигается.
– Дело не в этом.
– Тогда в чем, Джейн?
– Боже, ты не... ты не понимаешь. Не можешь понять.
На секунду Огаст чувствует себя так же, как в ночь после сеанса, когда она держала ладонь на запястье Джейн и ощущала пульс, бьющийся невероятно быстро под ее пальцами, когда она разговаривала с Джейн так, будто та стоит на карнизе. Джейн могла бы с таким же успехом свеситься из аварийного выхода.
– А ты попробуй.
– Ладно, хорошо, это как... я однажды проснулась, а половина людей, которых я когда-то любила, мертвы, а другая половина прожила всю жизнь без меня, и у меня не было шанса это увидеть, – говорит Джейн. – У меня не было шанса быть на их свадьбах или на их выставках. Я не смогла увидеть, как растут мои сестры. Я не смогла рассказать родителям, почему я ушла. Я не смогла все исправить. Черт, моя подруга Суджон начала встречаться с новым парнем, который был очень раздражающим, и я собиралась сказать ей бросить его, и я даже не смогла сделать это. Понимаешь, о чем я? Ты когда-нибудь думала о том, каково мне?
– Конечно, я...
– Я как будто умерла, – перебивает она. У нее срывается голос на полуслове. – Я умерла, но должна все чувствовать. И вдобавок ко всему я чувствую все, что я когда-то чувствовала, заново. Я заново получаю плохие новости каждый день, я вижу решения, которые я принимала, и я не могу ничего исправить. Я даже не могу от этого убежать. Это ужасно, Огаст. – Так. Вот оно. Джейн до этого шокирующе непринужденно относилась ко всей своей экзистенциальной ситуации. Огаст ожидала чего-то такого.
– Я знаю, – говорит Огаст. Сиденье слегка скрипит, когда она поднимается на ноги, и Джейн следит за тем, как она встает ближе, с распахнутыми глазами, как будто может сбежать в любую секунду. Огаст двигается, пока не оказывается достаточно близко, чтобы ее коснуться. Она не касается. Но могла бы. – Мне жаль. Но еще... еще не поздно что-то из этого исправить. Мы со всем разберемся, и мы вернем тебя туда, где ты должна быть, и...
– Клянусь гребаным богом, Огаст, ты можешь хоть раз не вести себя так, будто все знаешь?
– Ладно, – говорит Огаст, чувствуя позвоночником защитную реакцию. Не только Джейн провела последний день в боевом настрое. – Господи.
Зубы Джейн секунду жуют разбитую губу, как будто она думает. Она отступает назад на три шага, за пределы досягаемости.
– Боже, просто... ты так уверена, что есть ответ, но для этого нет никаких оснований. Ни в чем из этого нет никакой гребаной логики.
– Поэтому ты вела себя так, будто тебе плевать на дело? Потому что ты не веришь, что я могу его раскрыть?
– Я не гребаное дело, которое надо раскрывать, Огаст.
– Я знаю это...
– А вдруг я на этой ветке проведу вечность, а? – спрашивает ее Джейн. – Это все сейчас интересно и волнительно, но однажды тебе будет тридцать, а мне будет двадцать четыре, и я все еще буду здесь, и тебе станет скучно, а я останусь тут. Одна.
– Я тебя не брошу, – говорит Огаст.
Огаст видит бунтарку в том, как Джейн закатывает глаза и говорит:
– Должна бросить. Я бы бросила.
– Да, но я не ты, – огрызается Огаст.
Это останавливает их обеих. Огаст не хотела это говорить.
– Что это значит?
– Ничего. Забудь. – Огаст сжимает ладони в карманах в кулаки. – Слушай, ты злишься не на меня. Ты не из-за меня тут застряла.
– Нет, не из-за тебя, – соглашается Джейн. Она отворачивается, и ей на глаза падают волосы. – Но ты заставила меня это осознать. Ты заставила меня вспомнить. И возможно, это хуже.
Огаст сглатывает.
– Ты ведь не серьезно.
– Ты не знаешь, серьезно я или нет, – хрипло говорит она. – Огаст, я устала. Я хочу спать в кровати. Я хочу обратно свою жизнь, я хочу... я хочу тебя, и я хочу вернуться, а я не могу хотеть этого одновременно, и все это слишком, и я... я не хочу больше так себя чувствовать.
– Я стараюсь, – беспомощно говорит Огаст.
– А если бы ты не старалась? – говорит Джейн. – Если бы ты перестала?
В наступающем за этим молчании Огаст вспоминает, каково это – удариться о заледеневший участок в морозное утро, те несколько секунд подвешенного состояния, прежде чем ты сдираешь с коленей кожу, когда твой желудок падает, и единственная мысль – «Мне сейчас надерут задницу».
– Перестала что?
– Перестала стараться, – говорит Джейн. – Просто... просто отпусти меня. Найди другой поезд. Больше не встречайся со мной.
– Нет. Нет. Я не могу... я не могу уйти, Джейн... если я уйду, ты пропадешь. Поэтому сентябрь и важен. Я, мы, то, что происходит между нами, – вот что держит тебя здесь. – Она пододвигается ближе, хватаясь за куртку Джейн. – Ну же, я знаю, что ты это чувствуешь. Когда ты впервые меня увидела, ты меня узнала: мое имя, мое лицо, мой запах – это заставило тебя вспомнить. – Ее ладонь неуклюже перемещается на грудь Джейн, на ее сердце. – Вот что держит тебя здесь. Это не просто гребаные пельмени и песни Патти Смит, Джейн, это мы.
– Я знаю, – тихо говорит Джейн, как будто ей больно это говорить. – Я всегда знала, что дело в тебе. Вот почему я не... из-за этого мне не надо было вообще тебя целовать. Я смотрю на тебя, и кажется, будто я никогда в жизни не была такой настоящей, как сейчас. – Она накрывает ладонь Огаст своей. – Этого так много, что я горю. Боже, Огаст, это так прекрасно, но так больно. – И, черт возьми: – Ты причина, из-за которой я так себя чувствую.
Это словно удар.
Она права. Огаст знает, что она права. Она вернула обратно жизнь Джейн, но именно Джейн приходится сидеть одной в поезде и проживать это все еще раз.
Что-то в ней резко отступает, и ее пальцы впиваются в ткань куртки Джейн, сжимая ее в кулаке.
– Только то, что ты не можешь бежать, не значит, что ты можешь заставить меня сделать это за тебя.
В челюсти Джейн сжимается мышца, и Огаст хочет ее поцеловать. Она хочет целовать ее, и бороться с ней, и удерживать ее, и обрушить на мир эту бурю, но двери открываются на следующей станции, и на одну лишь секунду Джейн смотрит через них. Ее стопа дергается к платформе, как будто у нее был бы шанс, если бы она попробовала, и от этого у Огаст сжимается горло.
– Ты хочешь, чтобы я осталась, – говорит Джейн. Это тихое обвинение, толчок, сделать который физически у нее нет сил. – В этом все дело, да? Майла говорила, что есть шанс, что я могу остаться. Вот почему ты это делаешь.
Огаст до сих пор сжимает в кулаке куртку Джейн.
– Ты бы так не злилась, если бы часть тебя тоже этого не хотела.
– Я не... – говорит Джейн. Она зажмуривает глаза. – Я не могу этого хотеть. Не могу.
– Мы проделали всю эту работу, – говорит Огаст.
– Нет, ты проделала всю эту работу, – замечает Джейн. Ее глаза открываются, и Огаст не может понять, мерещатся ли ей в них слезы. – Я никогда тебя не просила.
– И что тогда? – Часть ее, которая превратилась в острие, поднимает голову. – Что ты хочешь, чтобы я сделала?
– Я уже тебе сказала, – говорит Джейн. У нее сверкают глаза. Лампа над их головами гаснет с громким хлопком.
Если бы Огаст была другой, то она бы осталась и поборолась. Вместо этого она злобно думает о том, что идея Джейн не сработает. Невозможно, чтобы так легко можно было это решить, – не за несколько дней. Она вернется, прежде чем станет слишком поздно. Она уйдет, только чтобы это доказать.
Они скоро приедут на следующую станцию, большую манхэттенскую, которая принесет с собой волну людей.
– Хорошо. Но это. – Огаст слышит, что ее голос звучит едко и жестко, и она это ненавидит. – Все это. Я делала это ради тебя, а не себя.
Двери раздвигаются, и последнее, что Огаст видит, – сжатую челюсть Джейн. Ее разбитую губу. Яростную решимость не плакать. А потом заходят люди, и Огаст теряется в потоке тел, выбрасываясь на платформу.
Двери закрываются. Поезд отъезжает.
Огаст тянется в свое сердце за живущей там штукой и сжимает ее.
Огаст швыряет рюкзак на барную стойку через пять секунд после того, как она вошла в «Билли» для своей обеденной смены.
– Эй-эй-эй, осторожно! – предупреждает Уинфилд, выхватывая из зоны удара пирог. – Это черника. Она особенная дама.
– Прости, – ворчит она, плюхаясь на стул. – Тяжелая неделя.
– Ну да, – говорит Уинфилд, – мне говорят, что починят мой туалет, с прошлого четверга. У нас у всех есть свои проблемы.
– Ты прав, ты прав. – Огаст вздыхает. – Люси работает эту смену?
– Не-а, – говорит он. – Она взяла выходной, чтобы поорать на городские власти по поводу разрешений.
– Да, по поводу этого, – говорит Огаст. – Мы с Майлой начинаем думать, что нам понадобится помещение побольше.
Уинфилд поворачивается к ней и поднимает брови.
– Вместительность «Делайлы» – восемьсот. Думаешь, у нас будет больше?
– Я думаю, у нас будет раза в два больше, – говорит ему Огаст. – Мы уже продали восемьсот с чем-то билетов, а еще остается месяц.
– Офигеть, – говорит он. – Как, черт возьми, вам это удалось?
Огаст пожимает плечами.
– Люди любят «Билли». И оказывается, Бомба Бумбоклэт и Энни Депрессант хорошо продаются.
Он широко ухмыляется, прихорашиваясь в тусклом свете кухонных ламп.
– Ну, я и не сомневался.
Огаст без энтузиазма улыбается ему в ответ. Ей хотелось бы быть такой же взволнованной, но факт в том, что она с головой ушла в подготовку благотворительного вечера, чтобы перестать думать о том, что она два дня ничего не слышала от Джейн. Она хотела, чтобы ее оставили одну, поэтому Огаст оставила ее одну. Ее нога не ступала в «Кью» с тех пор, как Джейн велела забыть о ней.
– Кто сегодня по графику?
– Ты и так все видишь, детка, – говорит Уинфилд. – На улице будто проклятие сатаны. Никто сегодня не придет, чтобы поесть полуденных панкейков. Здесь только мы и Джерри.
– О боже. Ясно. – Огаст отрывает себя от стула и обходит стойку, чтобы отметить начало смены. – Мне все равно надо поговорить с Джерри.
На кухне Джерри вытаскивает из холодильника и переносит на стол контейнер стружки. Он коротко ей кивает.
– Привет, Джерри, есть минутка?
Он кряхтит.
– Что такое, цветочек?
– Похоже, у нас на благотворительном вечере в итоге будет в два раза больше людей, чем планировалось, – говорит она. – Нам, наверно, надо еще раз обсудить организацию панкейков.
– Черт, – матерится он, – Это минимум 130 литров теста.
– Я знаю. Но нам не надо готовить панкейки для каждого гостя – наверняка будут люди, которые сидят на безглютеновой диете, или низкоуглеводной, или еще что-то...
– Тогда, скажем, 90 литров теста. Это все равно много, и я даже не знаю, как мы перевезем столько панкейков.
– Билли сказал, что у него есть свободный гриль. Он собирался его продать, но, если он привезет его, вы с поварами сможете приготовить что-нибудь на нем.
Он думает об этом.
– Похоже на занозу в заднице.
– Но это могло бы сработать. Мы можем воспользоваться доставочным фургоном, чтобы перевезти туда тесто.
– Да, ладно, это может сработать.
В окне появляется голова Уинфилда.
– Эй, можно мне бекон?
Джерри глядит на него.
– Для тебя или для столика?
– Столиков нет, я просто голо...
Ровно в этот момент скрипучая труба вдоль стены около посудомойки наконец-то делает то, что грозилась сделать задолго до того, как Огаст начала тут работать, – лопается.
Вода растекается по всему полу кухни, пропитываясь в ткань кроссовок Огаст вплоть до носков и попадая в ящики с печеньем под столом. Она бросается вперед и пытается обхватить ладонями трещину в трубе, но это только перенаправляет почти всю воду на нее – на футболку, на лицо, на волосы...
– А-а, – говорит Огаст, отпинывая ящик с печеньем в безопасное место мокрой ногой. Он опрокидывается, и печенье рассыпается по всей плитке, уплывая, как маленькие печенюшные лодочки. – Может, мне кто-нибудь поможет?
– Я говорил Билли, что эта хрень – только вопрос времени, – ворчит Джерри, хлюпая по полу. – Мне надо перекрыть гребаный водопровод и... мать твою!
С грохотом Джерри спотыкается и падает, увлекая за собой пятидесятилитровый ящик теста для панкейков.
– Господи боже, – говорит Уинфилд, когда распахивает дверь и видит сцену: Джерри на спине в растекающейся луже теста, Огаст, промокшая с головы до пят, зажимающая ладонями извергающуюся трубу, и промокшее печенье, плавающее вокруг ее лодыжек. Он делает один шаг на кухню и поскальзывается, падая на стопку посуды, которая зрелищно разбивается.
– Где, черт возьми, вентиль водопровода, Джерри? – спрашивает Огаст.
– Не здесь, – говорит Джерри, с трудом поднимаясь на ноги. – Тупое старое гребаное здание. Он в заднем кабинете. – В заднем кабинете...
– Стой, – говорит Огаст, спеша вслед за Джерри. Он уже пересек половину коридора. – Джерри, не надо, я могу...
Джерри рывком открывает дверь и исчезает в кабинете до того, как Огаст успевает проскользнуть в дверной проем.
Он выпрямляется в углу, наконец-то перекрывая водопровод, и Огаст видит, как он наконец-то замечает карты, фотографии и заметки, прикрепленные к стенам. Он медленно поворачивается, оглядывая это все.
– Что это за хрень? У нас появился поселенец?
– Это... – Огаст не знает, как это можно объяснить. – Я была...
– Ты это сделала? – спрашивает Джерри. Он склоняется над вырезкой, которую Огаст вытащила из документа ее мамы и прикрепила на стену. – Откуда у тебя фотография Джейн?
У Огаст сжимается все внутри.
– Ты сказал, что не помнишь ее, – тихо говорит она.
Джерри секунду на нее смотрит, пока не раздается недвусмысленный звук открывшейся входной двери.
– Что ж, – говорит Джерри. Он отворачивается, направляясь на кухню. – Кто-то должен накормить беднягу.
Уинфилд перешагивает через осколки кофейных чашек, чтобы принять посетителя, а Джерри высвобождает часть кухни, достаточную для того, чтобы приготовить заказ. Он звонит Билли, чтобы сообщить, что им придется закрыться, пока не придет сантехник, и даже с другого конца комнаты Огаст слышит, как Билли матерится из-за расходов на потерянный бизнес и новые трубы. Минус еще несколько недель из прогноза «Блинного Билли».
Уинфилд подает единственному посетителю стопку панкейков с апельсиновым соком и отправляет его в счастливый путь, а Джерри говорит Уинфилду идти домой.
Огаст остается.
– Ты сказал, – говорит она, подловив его у входа, – что не помнишь Джейн.
Джерри стонет, закатывая глаза, и ставит ящик с тестом на полку.
– Откуда я должен был знать, что одна официантка делает из кабинета в моем ресторане святилище Джейн Су?
– Это не... – Огаст делает хлюпающий шаг назад. – Слушай, я пытаюсь понять, что с ней случилось.
– В смысле, что с ней случилось? – спрашивает Джерри. – Она уехала. Это Нью-Йорк, люди уезжают. Конец.
– Она не уехала, – говорит Огаст. Она думает о Джейн, одну в поезде. Как бы она ни злилась, она не может перестать представлять, как Джейн появляется и пропадает, перемещаясь по ветке. Но Огаст не считает, что Джейн все забудет, – не после всего, что было. Может быть, если она найдет доказательства того, что надежда есть, то сможет заставить Джейн передумать. – Она никогда не уезжала из Нью-Йорка.
– Что? – спрашивает Джерри.
– Она пропала без вести в 1977-м, – говорит Огаст.
Джерри осмысливает это, прислоняясь к двери.
– Да ладно?
– Да ладно. – Огаст смотрит ему в глаза. – Почему ты сказал мне, что не помнишь ее?
Джерри опять раздраженно вздыхает. Его усы и правда живут собственной жизнью.
– Я не горжусь тем, каким я тогда был, – говорит Джерри. – Я не горжусь тем, каким другом я ей был. Но я бы никогда ее не забыл. Эта девушка спасла мою жизнь.
– Что? Типа в переносном смысле?
– В прямом смысле.
Огаст распахивает глаза.
– Как?
– Ну, знаешь, мы дружили, – говорит он. – В смысле, она дружила со всеми, но мы с ней жили в одном квартале. Мы весь день на кухне подкалывали друг друга, а потом шли в бар после работы, пили «Пабст» и говорили о девушках. Но однажды она пришла на работу и сказала, что переезжает.
– Переезжает? – выпаливает Огаст, и он кивает. Это что-то новое. Этого нет в хронологии.
– Да, – продолжает он. – Сказала, что с ней связался старый друг, которого она даже не думала услышать, и он убедил ее уехать. Когда я видел ее в последний раз, был ее последний день в городе. В июле 77-го. Мы поехали на Кони-Айленд, попрощались с Атлантическим океаном, покатались на колесе обозрения, выпили слишком много пива. А потом она потащила мою пьяную задницу на «Кью», и дай я расскажу тебе, каким тупицей я был: я, пьяный, как моя тетя Наоми на обрезании моего кузена, подошел к краю платформы, выблевал содержимое желудка и упал прямо там.
Огаст прижимает ладонь к губам.
– На рельсы?
– Прямо на рельсы. Тупейший поступок в моей жизни.
– И что случилось?
Он смеется.
– Джейн. Она вытащила меня.
– Офигеть, – выдыхает Огаст. Типичная Джейн, бросающаяся на рельсы, чтобы спасти кого-то, будто в этом ничего такого. – А что потом?
Джерри смотрит на нее.
– Деточка, ты знаешь, что произошло в Нью-Йорке в июле 77-го?
Она пробегается по своим мысленным заметкам. Сын Сэма [42]. Зарождение хип-хопа. Отключение электричества.
Стоп.
В ее голове голос Майлы: «Но, допустим, случилось масштабное событие...»
– Отключение электричества, – говорит Огаст. Ее голос высокий и напряженный.
– Отключение электричества, – подтверждает Джерри. – Я вырубился на скамейке, а когда очнулся, был гребаный хаос. Я еле доехал до дома. Похоже, я потерял ее в этом хаосе, а ее автобус был рано утром. Вот и все. Я больше никогда ее не видел.
– Ты не пытался ей позвонить? Убедиться, что она выбралась?
– Ты ведь знаешь, что значит отключение электричества, да? Я даже не мог спуститься вниз по улице, чтобы посмотреть, дома ли она. В общем, она мне после этого не звонила. Не могу сказать, что виню ее, после того как я чуть нас обоих не убил. Поэтому я и перестал в тот год пить.
Огаст жадно глотает воздух.
– И ты больше никогда ничего от нее не слышал?
– Не-а.
– Можно задать тебе еще один вопрос?
Джерри ворчит:
– Конечно.
– То место, куда она переезжала... это же была Калифорния, да?
– Знаешь... да, по-моему, так. Откуда ты знаешь?
Огаст набрасывает фартук на плечо уже на полпути к двери.
– Просто угадала, – говорит она. По пути к выходу она останавливается в кабинете и снимает со стены почтовую открытку.
В крошечном магазине электроники в нескольких кварталах от «Билли» она покупает ультрафиолетовый фонарик и ныряет в переулок. Она направляет свет на почтовую марку, как делала ее мама со старыми документами, с которых стерлись чернила, и он показывает тень того, где раньше были цифры. До этого момента она не думала, что важна точная дата.
Внизу индекс Окленда. «Мускатные мечты». Родной город, про который рассказывала ему Джейн, пока они передавали друг другу вино на крыльце. Огаст может представить его в красных шортах и с взъерошенными волосами, мчащегося по Панорамному шоссе в золотом солнечном свете.
Открытка датирована апрелем 1976-го.
Оги не умер в ту ночь в 1973-м. Он уехал в Калифорнию.
* * *
– Это словно эпизод «CSI», – говорит Уэс с полным ртом попкорна.
– Сочту за комплимент, – говорит Огаст.
Она заканчивает приклеивать последнее фото и должна признать, это и правда похоже на небольшой прайм-таймовый детективный сериал. Только нитей не хватает. Нити – единственное, что отделяет ее от полномасштабного конспиролога – также известного как Полная Сюзетт.
(Она еще не включила то, что узнала про Оги, в хронологию событий. Маркеров всего мира не хватит, чтобы с этим разобраться, и уж точно не хватит места в ее голове. Одна вещь за раз.)
Майла и Нико ушли на обед, но Огаст не могла ждать, поэтому только Уэс и его огромная миска попкорна наблюдают, как она шагает туда-сюда перед белой доской на кухне. Уэс выглядит скучающим, а значит, он прекрасно проводит время и находит это все очень занимательным.
– Ладно, итак, – говорит она. Она поправляет очки на носу концом маркера. – Вот что мы знаем.
– Расскажи нам, что мы знаем, Огаст.
– Спасибо за твою поддержку, Уэсли.
– Меня зовут Уэстон.
– Это... господи, ты что, гребаный Вандербильт?
– Сосредоточься, Огаст.
– Точно. Так. Мы знаем, что Джейн была на рельсах во время скачка напряжения во всем городе, который вызвал отключение электричества в 1977-м. Итак, моя теория: вспышка напряжения на уже и так очень мощно электрифицированных путях создала какую-то... трещину во времени, в которую она проскользнула, и теперь она привязана к электричеству путей.
– Жги, Доктор Кто, – говорит Уэс.
– Майла считает, что, если мы сможем воссоздать событие, мы сможем вытащить ее из смещения во времени. Все, что нам нужно сделать, это... найти способ воссоздать условия отключения в 77-м.
– Тебе не кажется, что это как бы свинство? – спрашивает Уэс. – Даже если бы мы как-то смогли найти способ это сделать, что вряд ли, отключение было типа... повсеместно признано плохой вещью. Ты нашлешь на весь город Судную ночь.
– Ты прав. Нам придется найти способ ограничиться только веткой Джейн. И тут вступает это.
Огаст указывает маркером на фото в верхнем правом углу.
– Нью-йоркский центр управления электроэнергией. Расположен в Манхэттене, на Западной пятьдесят третьей улице. Эти два блока зданий с несколькими подстанциями управляют энергией всего метрополитена. Если мы сможем получить доступ, мы поймем, какая подстанция управляет «Кью», и найдем способ создать скачок напряжения... это может сработать.
– В восторге от этого TED-выступления, – говорит Уэс. – Но не знаю, как именно ты планируешь справиться с «если».
Как по сигналу, слышится знакомый звон пяти миллионов брелоков Майлы, пока она отпирает дверь.
– Привет, мы взяли остатки еды, если вы... боже мой. – Майла останавливается посреди дверного проема, и Нико врезается ей в спину. – Ты начала без меня?
– Я...
– Ты пишешь мне, что ты, цитирую, «заполучила ключ к разгадке всей жизни» и собираешься «разнести эту хрень в пух и прах», – говорит Майла, швыряя свой скейтборд в праведной ярости, – и ты не ждешь меня, чтобы воспользоваться свободным днем и разрисовать доску. Да уж. Я думала, что могу тебе доверять.
– Слушай, я не могу поговорить об этом с Джейн, – отвечает ей Огаст. – Мне нужно было сделать что-то.
– Вы до сих пор в ссоре? – спрашивает Нико.
– Я даю ей свободу. – Огаст протягивает маркер Майле, которая сердито его выхватывает. – Она сказала, что хочет ее.
– Ага, и это никак не связано с тем, что ты рефлекторно игнорируешь любого, если тебе кажется, что он отверг или обидел тебя?
– Не отвечай, это ловушка, – кричит Уэс с дивана. – Он использует свои дьявольские силы.
– Я не читал ее, – говорит Нико. – Я просто увидел.
– В общем, – настаивает Огаст, – она придет в себя. И, хоть она и не разговаривает со мной, это не меняет того факта, что она застряла в туманном промежутке...
– Как и все мы, – добавляет Уэс, и Огаст бросает ему в лицо пачку стикеров.
– ...и только мы можем это исправить. Поэтому я продолжу пытаться.
Нико бросает на нее загадочный взгляд, а потом сворачивается на диване, положив голову Уэсу на колени. Огаст коротко излагает Майле, что она выяснила на данный момент.
– Ты что-то упускаешь, – замечает Майла. – Просто быть рядом с «Кью», когда случилось отключение, – недостаточно для того, чтобы застрять. В поездах и на станциях во время скачка наверняка были тысячи людей, и никто из них не застрял. Есть еще какая-то переменная, которую ты не учитываешь.
Огаст прислоняется к холодильнику.
– Да... черт, да, ты права.
– Ты не разговаривала с Джейн? Не рассказывала, что узнала?
– Она сказала мне оставить ее в покое. Но мне... мне кажется, что если я поговорю с ней об этом, то она сможет вспомнить остальное.
Майла хлопает ее по плечу и поворачивается обратно к доске:
– Итак, когда у тебя отключение электричества и перебой связаны со скачком напряжения – в этом случае ударом молнии – на самом деле есть два скачка. Первый – тот, который перегружает ветку и заставляет погаснуть свет. И второй. – Она указывает маркером на Огаст. – Помнишь, в детстве, когда во время урагана электричество отключалось, а потом возвращалось, было полсекунды, когда свет загорался слишком ярко? Это второй скачок. Поэтому, если мы... как-то сможем это воспроизвести, у нас будет два шанса.
Огаст кивает. Они могут это сделать, – думает она.
– И как мы попадем на подстанцию?
Майла хмурится.
– Это я не знаю. Я могу поспрашивать и узнать, есть ли у кого-то, кто учился со мной на инженерной специальности, какие-то связи, но... я не знаю.
– Да, – говорит Огаст. Она уже продумывает запасные планы. Они знают кого-то со шпионскими навыками? Или того, кто был бы готов ради дела переспать с охранником?
– Но у тебя есть проблема поважнее, – говорит Майла. Огаст обратно переводит внимание на нее.
– Что?
– Если все это правда и событие связано с электричеством... когда в сентябре вырубят энергию, ты не просто не сможешь ее увидеть. Она может окончательно... исчезнуть.
– Что? – говорит Огаст. – Нет, этого не может... поезд и раньше ломался, когда она в нем была. С ней ничего не случалось.
– Да, поезд ломался, – говорит Майла. – Но на ветке энергия еще была. И может быть, все было нормально до тебя, когда она не оставалась в одном времени или месте так долго, чтобы заставать отключение энергии на путях для ремонта, но если мы правы по поводу того, какая сильная у вас связь, ты закрепила ее здесь и сейчас. Она не сможет этого избежать.
Перед ней разворачивается реальность: Джейн была бы в порядке, если бы не застряла здесь и сейчас. «Кью» наверняка обесточивался или отключался сотню раз, но Джейн всегда пропускала эти моменты – до Огаст. До того как Огаст влюбилась в нее, стала жадной до поцелуев и превратилась в якорь, который удерживает Джейн на месте.
И теперь, если она не справится, Джейн может навсегда исчезнуть. Ее не будет сейчас. Ее не будет потом. Ее не будет нигде.
Может быть, Джейн была права. Это и правда ее вина.
* * *
– Огаст, – кричит Майла через дверь спальни Огаст. – Огаст!
Она зарывается лицом в подушку и стонет. Сейчас семь утра, и она пришла домой с работы только четыре часа назад. Майла напрашивается на то, чтобы ее пырнули ножом.
Дверь распахивается, и там стоит Майла с дикими глазами, паяльником в одной руке и гирляндой в другой.
– Огаст, это нерв.
Огаст щурится сквозь упавшие на глаза волосы.
– Что?
– Моя скульптура, – говорит она. – Та, над которой я работаю уже целую вечность. Я... я неправильно на нее смотрела. Я думала, что должна делать что-то большое, но со всей этой ситуацией с Джейн – ответ оказался прямо передо мной: ветки, лампы, двигающиеся части – это нерв. Вот что я делаю! Электричество сердца! Вот как надо смотреть!
Огаст ложится на спину и таращится в потолок.
– Черт. Это... гениально.
– Вот именно! Поверить не могу, что раньше до этого не додумалась! Мне надо поблагодарить Джейн, когда я опять ее увижу, она...
Огаст, видимо, морщится, потому что Майла замолкает.
– Вот черт, – говорит Майла. – Ты до сих пор с ней не разговариваешь?
Огаст качает головой.
– Уже пять дней.
– Я думала, ты хотела вернуться к ней после трех.
Огаст переворачивается и обнимает подушку.
– Да, это было до того, как я узнала, что попытки спасти ее жизнь могут ее убить. Теперь мне кажется, что, возможно, она была права, когда просила меня оставить ее в покое.
Майла вздыхает, прислоняясь к дверному косяку.
– Слушай, помнишь, что мы сказали, когда ты только въехала и я заставила тебя послушать Joy Division? Мы со всем разберемся. У нас уже есть почти весь план.
– Мне кажется, что я знаю все, но это не так, – бормочет Огаст. – Возможно, я начала с отношений, уровень сложности которых для меня слишком большой.
– Ох, мы в режиме жалости к себе, – говорит Майла. – Я не могу тебе с этим помочь. Но удачи! Поговори с Джейн!
Майла оставляет Огаст в ее нестираных простынях, жалеющую себя и чувствующую вкус клубничного коктейля на языке.
Ее телефон вибрирует где-то в беспорядке ее кровати.
Наверно, это еще одно пассивно-агрессивное сообщение от мамы или Нико, спрашивающих из магазина в групповом чате про запасы риса в квартире. Она угрюмо выуживает телефон из-под задницы.
У нее перехватывает дыхание. Это Джейн.
Включи радио.
Она застает конец песни «Бич Бойз», угасающей в теплой тишине, пока утренние волны не занимает голос диджея.
– Это было «Я знаю, что есть ответ» из альбома «Звуки домашних животных», и вы слушаете «ВТКФ 90.9», ваше «универсальное окно» для нового, старого, любого, главное – хорошего, – говорит он. – Следующая песня – запрос от часто звонящей нам девушки с пристрастием к старенькому. И это миленько. Песня посвящается Огаст – Джейн просит прощения.
Начинается вступление, ударные, струнные, и Огаст сразу узнает мелодию. Первая песня, под которую они преследовали воспоминание, та, которую они включали во время ее неуклюжей попытки устроить первое свидание.
«Ох, девчонка, я окажусь в беде, если ты меня оставишь...»
Телефон падает ей на грудь.
Песня играет из маленьких динамиков, музыка льется тоскливо и подавленно, и она представляет тот семидюймовый сингл, о котором рассказывала ей Джейн. Она впервые по-настоящему это представляет: Джейн в 1977-м, одна и живая.
Сложно поверить, что цвета тогда были такими же, хрустящими, яркими и настоящими, а не вымытой зернистой сепией, но так оно и было. Струны, далекое пение и Джейн. Ее кожа, светящаяся золотым под освещением пешеходного перехода, пока она несет домой пачку новых пластинок. Стопка книг на ее тумбочке. Индийское кафе, которое ей нравилось, сигареты, которые она стреляла, когда была напряжена, женщина вниз по коридору, которая делала ужасные пироги, тюбик зубной пасты, свернутый на конце, с надписью «CREST» большими заглавными буквами и шрифтом, который уже не используется.
Ярко-красный цвет ее кед, только из коробки, и солнце, которое освещало пол ее спальни, и зеркало, в которое она смотрела на свою стрижку, и голубое небо над ее головой. Она. Уходящая только от того, от чего хочет уйти. Именно там, где она и должна быть.
Джейн сидит в поезде, думая про дом, а Огаст сидит дома, думая про Джейн, заселяющуюся в квартиру, готовящую завтрак, строящую жизнь с ней. Как будто прошло миллион лет с тех пор, как она сидела за тарелкой картошки фри в «Билли» и говорила Майле, что они должны ей помочь несмотря ни на что. Даже если она ее потеряет. Она правда так считала.
Еще одно сообщение от Джейн.
Вернись.
Возможно, это худшее, что Огаст может сделать. Возможно, единственное.
Она скатывается с кровати и тянется к ключам.