10
НОВЫЙ РЕСТОРАН «БУРГЕРЫ ЛЮСИЛЬ» ОТКРЫВАЕТСЯ ВО ФРАНЦУЗСКОМ КВАРТАЛЕ
Опубликовано 17 августа 1972 г.
[Фото: Пожилая женщина в фартуке стоит перед барной стойкой со скрещенными руками, а молодая девушка на заднем плане несет поднос с бургерами]
Люсиль Клемент вспоминает, как росла на кухне своей матери, пока офицантка Бию Су разносит заказы посетителям.
Роберт Готро для «Таймс-Пикейн»
– Так ты спишь с Джейн?
Огаст поворачивается с зубной щеткой во рту. Нико смотрит на нее с другого конца коридора, держа кактус «Золотой шар», размером с баскетбольный мяч, двумя татуированными руками.
Она смогла избежать встречи с ним, когда вернулась в квартиру в пять утра с неправильно застегнутой рубашкой и засосом на шее в форме губ Джейн. Но она должна была понимать, что недолго сможет избегать проживающего рядом экстрасенса.
Она сплевывает пасту и полощет рот.
– Можешь так не делать?
– Прости, я слишком тихо подошел? Иногда я крадусь, даже не осознавая.
– Нет, я про то, когда ты узнаешь о моей личной жизни, просто посмотрев на меня. – Она убирает щетку. – И то, что ты подкрадываешься, тоже.
Он корчит рожу.
– Я не нарочно, просто... эта энергетика, которая от тебя исходит. Она прожигает новую дыру в озоновом слое.
– Вообще-то старая дыра в озоновом слое затянулась.
– Мне кажется, ты уходишь от темы.
– Могу прислать тебе статью из National Geographic об этом.
– Нам необязательно об этом говорить, – отвечает Нико. – Но я счастлив за тебя. Она очень важна для тебя, и ты очень важна для нее.
Огаст смотрит в зеркало, получив редкий шанс увидеть, как она краснеет. Это происходит большими некрасивыми пятнами. Это видит Джейн. Чудо, что она хочет заниматься с ней сексом.
Секс. У них с Джейн был секс. У них с Джейн, если они смогут разобраться с логистикой, возможно, еще будет секс. Огаст больше не девственница.
Она задумывается, должна ли у нее быть из-за этого рефлексия. Она не чувствует себя по-другому. Она не изменилась внешне, все такая же круглолицая и пятнистая, как сваренное вкрутую яйцо с солнечным ожогом.
– Девственность – это социальная концепция, – мягко говорит Нико, и Джейн сердито на него смотрит. Он делает расплывчатый жест, говорящий «прости, что читаю твои мысли». Огаст выбросит его кактус в окно.
– Это правда, – говорит Майла, высовывая голову из их спальни с широко раскрытыми глазами за сварочными очками и в атласном чепчике с позапрошлой ночи. – Вся эта идея основана на циссекситской, гетеронормативной и, если честно, колониальной хрени из того времени, когда единственным способом заняться сексом было засунуть в себя член. Если это так, то мы с Нико вообще никогда не занимались сексом.
– А мы оба знаем, что это совсем не так, – говорит Нико.
– Да, у нас тонкие стены, и у меня есть уши, – говорит Огаст, направляясь в свою спальню в поисках чего-нибудь, чем можно закрепить волосы. – Что это за стоп-слово – «вафельный рожок»?
– К слову о подслушивании, – напирает Майла, – Нико сказал, что ты спишь с Джейн?
– Я... – Огаст бросает возмущенный взгляд на Нико, которому хватает приличия выглядеть как никогда смущенным, что выражается в менее веселом наклоне туловища. – Я не совсем «сплю». Кровать в этом не участвует.
– Наконец-то, мать твою!
– Господи.
– Ты убедилась, что она здоровая? Можно заразиться ЗППП [29] от призрака?
– Она не призрак, – одновременно говорят Огаст и Нико.
– Ладно, но дайте мне секунду побыть в роли мамочки.
– Слушай, да, она... все нормально. – Огаст была бы очень рада, если бы их скрипящий пол провалился и спас ее от этого разговора. – Этот вопрос уже поднимался. Я должна следить за всем, что она помнит, ясно?
– О да, классический разговор «хочу узнать тебя поближе», – говорит Майла с другого конца коридора. – Какая музыка тебе нравится? Откуда ты? У тебя есть или были когда-то лобковые вши?
– Ты только что дословно описала наше первое свидание, – замечает Нико.
Огаст, все еще в поисках резинки для волос, берет свою сумку и выворачивает ее на кровать.
Она находит свою синюю резинку с прошлой ночи и пытается не думать о том, как убирала свои волосы, пока зубы Джейн кусали ее кожу. С Нико через стену, она могла бы с таким же успехом показывать на всю квартиру презентацию в Power Point, где ей отлизывают в метро.
Она хмурится на беспорядок в ее сумке. Упаковка батареек? Откуда она?
– Ох, – говорит она, понимая. – Ооо черт.
Боже, она не может поверить, что так долго этого не замечала. Вот почему нельзя целовать объект своего дела. Она хватает со стола телефон так быстро, что чуть не смахивает его в открытое окно.
«У меня к тебе странный вопрос, – пишет она Джейн дрожащими пальцами. Она слышит, как Нико и Майла в коридоре обсуждают бренды грунта. – Можешь открыть отделение для батареек в твоем радио и сказать, что ты видишь?»
Ничего. Там ничего нет. А что?
В твоем радио нет батареек?
Не-а.
Ты никогда не задумывалась, как оно работает?
Я подумала, что оно такое же, как мой плеер. В нем тоже нет батареек. Я в научно-фантастическом сериале и решила, что это его часть.
У тебя все это время был волшебный плеер, и ты никогда не думала, что его надо изучить?????? Или упомянуть???????
Я не знаю! Я говорила тебе, когда его показывала, что не знаю, как он работает! Я думала, ты знаешь!
Я думала, ты имела в виду, что не знаешь, как он работает, потому что он такой старый???
Ого, ты называешь МЕНЯ старой?
Если бы я думала, что ты сможешь умереть, я бы тебя задушила!
Она вылетает из своей комнаты в коридор, едва не влетев лицом в кактус Нико.
– Осторожно! Сесиль очень чувствительная!
Она игнорирует его, роняя упаковку на пол перед будильниками, которые Майла все утро спаивала вместе.
– Батарейки!
– Что?
– Батарейки, – повторяет Огаст. – Когда ты продала мне то радио, ты сказала, что надо вставить в него батарейки. Поэтому я купила эти, но... но это было посреди пелены возбуждения от поцелуев, и я забыла их ей отдать.
– Ага.
– Но оно все равно работает. Ее радио, ее кассетный плеер – черт, ее телефон, я дала ей портативное зарядное устройство для него неделю назад, но никогда не видела, чтобы она его использовала. Никакой ее электронике не нужны для работы батарейки. Это значит...
– ...то, что удерживает ее в поезде, связано с электричеством, – заканчивает Майла. Она поднимает свои очки на лоб. – Ух.
– Да.
– Стой. Ого. Да, в этом есть логика. Дело не в поезде, а в ветке. Может быть, она привязана к...
– Току. Электрическому току путей.
– То есть... то есть то событие, которое выбросило ее из времени, могло быть связано с электричеством. Электрошок, например. – Она садится на пятки, заставляя банки «Лакруа» греметь по полу. Невозможно сказать, для чего они: для проекта Майлы или для гидратации. – Но такое напряжение на ветке – я не понимаю, как это просто ее не убило.
– И она точно не мертва, – любезно напоминает им Нико.
– Я тоже не знаю, – говорит Огаст. – Здесь должно быть что-то еще. Но это уже что-то, да? Это важно.
– Возможно, – говорит Майла.
Этот разговор растягивается на дни. Огаст записывает мысли на своей руке посреди экзаменов, делает записи во время смен в своем блокноте для чеков, встречается с Майлой в «Мисс Айви», чтобы в сотый раз это обговорить.
– Помнишь, когда я в первый раз попыталась сама с ней встретиться? – говорит Майла. Она распаковывает пакет с веганскими карри и котлетами – обед Нико. Он в задней комнате с клиентом, а мисс Айви осторожно следит за ними с другого конца магазина. – И я не могла ее найти. Но, когда ты привела Нико с собой, она была там.
– Да, – говорит Огаст. Она глядит на мисс Айви. Вряд ли это самая странная тема, которая тут обсуждалась. Но она все равно приглушает голос. – Но мы все в какой-то момент были в метро одни и видели ее.
– Но не до того, как ты нас знакомила. Ты важнейшая точка контакта. Мы можем ее найти, потому что она знает нас через тебя.
– Что ты имеешь в виду?
– Огаст, ты сама говорила: если она долго тебя не видит, то начинает пропадать. Она же не все время на каждом поезде – она появляется в том, на котором ты. Это ты удерживаешь ее здесь. Ты смотрела «Остаться в живых» – ты ее константа.
Огаст падает на шаткую табуретку, гремя полкой с кристаллами за ней. Ее константа.
– Но... почему? – спрашивает Огаст. – Как? Почему я?
– Подумай об этом. Что такое чувства? Как твое тело общается с твоим мозгом?
– Через электрические импульсы?
– И что ты чувствуешь, когда смотришь на Джейн? Когда говоришь с ней? Когда касаешься ее?
– Я не знаю. Как будто мое сердце сейчас вылезет из моей задницы и вожмет меня в мантию Земли, наверно.
– Вот именно, – говорит она, показывая пластиковой вилкой на Огаст. Она начала есть карри Нико. Если он в ближайшее время не закончит общаться с потусторонним миром, то лишится обеда. – Это химия. Это влечение. Это словно неспадающий стояк. И это приходит вместе со всеми этими суперсильными электрическими импульсами между твоими нервными окончаниями по всему твоему большому прекрасному мозгу. Если мы правы и ее существование привязано к электричеству ветки, то каждый раз, когда ты заставляешь ее чувствовать что-то, каждый раз, когда ты касаешься ее или целуешь, каждое взаимодействие между вами вырабатывает больше электрических импульсов, а значит, ты делаешь ее более... настоящей.
– Когда мы... – вслух произносит Огаст. – На днях, когда мы... сама понимаешь...
– Огаст, мы взрослые люди, просто скажи, что тебе вытрахали мозги.
На другом конце комнаты мисс Айви машет на себя бумагой так, как будто у нее прилив жара.
– Можно, пожалуйста? – молит Огаст. – В общем, перед этим, прямо когда я сказала, что хочу... поезд сломался. То есть ты хочешь сказать?..
На лице Майлы появляется хитрая улыбка.
– Боже мой. Она в прямом смысле обесточила поезд, потому что была возбуждена, – говорит она со сверкающим в глазах благоговейным восхищением. – Она икона.
– Майла.
– Она мой герой.
– Боже, то есть... то есть вот... вот почему... – говорит Огаст. – Это цикл обратной связи между ней и поездом. Вот откуда она знает, когда включится аварийное освещение, а когда – нет. Вот почему лампы сходят с ума, когда она расстроена. Это все взаимосвязано.
– И вот почему сработал ваш безумный план поцелуев в исследовательских целях, – говорит Майла. – Влечение между вами – искра в прямом смысле, и это та же искра, которая возвращает ее в реальность. Она чувствует что-то, ветка это чувствует, электрические импульсы в ее мозгу начинают вспыхивать, и это собирает ее обратно воедино. Это ты, Огаст. Ты причина, по которой она остается в одном месте. Ты то, что ее здесь удерживает.
«Это... много» —, думает Огаст.
Джейн пишет ей в тот вечер: «Скучала по тебе сегодня», – и Огаст думает о ее губах и ключицах в лунном свете и желает, но завтра экзамен, а после него сразу же ночная смена.
Поэтому она пропускает поезд, и Майла встречается с ней в «Билли», садясь за барную стойку с бургером и продолжая разговор с того места, на котором они закончили.
– Ладно, но почему я? – говорит Огаст.
– Я думала, мы покончили с твоим отрицанием того, что она хочет съесть шоколадное фондю с твоей задницы, а потом вместе взять ипотеку.
– Нет, я могу поверить в то, что она... что я ей нравлюсь, – говорит Огаст с интонацией, которая звучит так, как будто она совсем не может в это поверить. – Но она так долго пробыла в этом поезде. Я находила объявления – люди годами в нее влюблялись. Она раньше ни на кого не западала? Почему из-за встречи со мной она впервые остановилась в моменте?
Майла проглатывает огромный кусок говядины. Не то чтобы Нико заставляет ее есть вегетарианскую еду, просто Майла наслаждается мясом больше, когда Нико не грустит рядом из-за окружающей среды.
– Может, вы должны быть вместе. Любовь с первого взгляда. Так было со мной.
– Я не принимаю это как гипотезу.
– Это потому, что ты Дева.
– По-моему, ты говорила, что девственность – это концепция.
– Дева, ты гребаный девий кошмар. Все это происходит, а ты все равно ни во что не веришь. Типичная девья хрень. – Майла откладывает бургер. – Но, возможно, когда вы познакомились, была какая-то особая искра, которая спустила курок. Что ты об этом помнишь?
Боже, что она помнит? Кроме улыбки, добрых глаз и ауры панк-рокерского ангела-хранителя?
Она пытается вспомнить что-то еще: ободранное колено, то, как она натягивала рукава куртки на ладони, чтобы скрыть царапины, пытаясь не плакать.
– Я пролила кофе себе на сиськи, – говорит Огаст.
– Очень сексуально, – замечает Майла, кивая. – Я понимаю, что она в тебе увидела.
– И она дала мне шарф, чтобы это скрыть.
– Девушка мечты.
– Я помню, что было какое-то статическое электричество, когда я потянулась к шарфу и наши руки соприкоснулись, но на мне была одежда из шерсти, и шарф был шерстяным, и я не обратила на это внимание. Думаешь, это было оно?
Майла размышляет.
– Возможно. Или, возможно, это был побочный эффект. Энергия слетела с катушек. Что-то еще?
– Я тогда шла с работы, и она сказала, что я пахну панкейками.
– О. Хм. – Она выпрямляет скрещенные ноги, упираясь в барную стойку. – Она же работала тут, да?
– Да.
– И у этого места правда есть... очень особенный запах, да?
– Да... – говорит Огаст. – А. А! То есть ты думаешь, что это было чувственное воспоминание? Она узнала «Билли»?
– Запах сильнее всего вызывает воспоминания. Могло так и быть. Возможно, она тогда впервые столкнулась в поезде с тем, что по-настоящему узнала.
– Серьезно? – Огаст поднимает воротник футболки к носу. – Ого, я больше никогда не буду ныть из-за того, что пахну панкейками.
– Знаешь, – говорит Майла, – если мы сможем понять, что случилось, как именно ее энергия привязалась к энергии ветки, и сможем воссоздать событие...
Огаст отпускает воротник.
– Мы сможем все отменить? Так мы поможем ей выбраться?
– Да, – говорит Майла. – Да, думаю, это могло бы сработать.
– И... и она окончательно вернется в 70-е?
Майла думает.
– Наверно, да. Но есть шанс... ну, тут же нет никаких правил. Поэтому кто знает? Возможно, есть шанс, что она может закрепиться прямо здесь, прямо сейчас.
Огаст таращится на нее.
– Типа... насовсем?
– Да, – говорит Майла.
Огаст дает себе пять секунд, чтобы это представить: джинсы Джейн у Огаст в вещах для стирки, поздние ночи и поделенные счета, поцелуи на тротуаре, переслащенный кофе в постель.
Она прогоняет эту мысль, поворачиваясь к кассе.
– Но она вряд ли останется.
В середине дня Огаст наконец-то добирается до «Кью». Она не специально три дня не виделась с Джейн после того, как они занялись сексом, честно, – просто ее затянуло в дело. Это совсем никак не связано с тем, что Джейн по-настоящему ее целовала в идеальный момент в полночь, и Огаст не знает, как относиться к этому в обычный вторник.
По пути на платформу она видит вывеску. То же предупреждение, тот же срок – сентябрь. «Кью» закрывается в сентябре. Она может навсегда потерять Джейн в сентябре. И, даже если она со всем разберется, она наверняка все равно потеряет Джейн, которая вернется в 70-е, в свое время.
Есть это, и есть очень свежее воспоминание о выдохах в небытие на Манхэттенском мосту, и есть идея о том, что то, кем они являются друг другу, делает Джейн настоящей, и есть Огаст, стоящая на платформе, пытающаяся аккуратно рассортировать вещи в отдельные ящики в своем мозгу.
Сегодня многолюдно, но Джейн сидит, втиснутая в конце скамьи между задней стенкой вагона и чьей-то башней покупок из «Икеи».
– Привет, Девушка с Кофе, – говорит Джейн, когда Огаст удается протиснуться мимо пассажиров. Огаст пытается понять ее настрой, но у Джейн обычное веселое выражение лица – как будто она думает о шутке, которую вспомнила частично и которая не относится к кому-то конкретному.
Огаст снова хочет поцеловать ее в губы. Огаст снова хочет сделать множество вещей, и это очень не вовремя.
– Где ты была? – спрашивает Джейн.
– Прости, я не хотела... у меня большой прорыв в твоем деле, и экзамены, все слетело с катушек, но... в общем, мне нужно многое тебе сообщить.
– Ладно, – безмятежно говорит Джейн. – Можешь сесть сюда и рассказать?
– Что... – начинает Огаст, но Джейн хватает ее и тянет вниз. Она приземляется на колени Джейн. – Уф. Привет.
Джейн усмехается в ответ.
– Привет.
– О, тут лучше, – говорит Огаст.
– Да, я забронировала столик.
Есть какая-то грань, при которой заполненный вагон метро превращается из слишком навязчивого в абсолютно ненавязчивый, с таким количеством людей, что они смешиваются вместе и никто никого не замечает. В маленьком уголке с Джейн на скамье, в окружении рюкзаков, спин и коробок с мебелью для спальни, почти кажется, что больше никого нет.
Огаст устраивается, складывая свою джинсовую куртку на коленях. Ее юбка развевается за ней, накрывая их обеих, и она остро ощущает Джейн своими голыми бедрами, дыры на джинсах, позволяющие коже касаться кожи.
– Что? – говорит Джейн, изучая ее лицо. Огаст представляет ее взгляд: смесь напряжения и возбуждения, что, в общем-то, соответствует ей.
– Мне надо рассказать тебе о деле, – говорит Огаст.
– Ага, – говорит Джейн. – Но что именно?
– Сама знаешь что.
Одна из ладоней Джейн движется вверх, накрывая бедро Огаст. Огаст смотрит на нее, и что-то сжимается у нее в груди, и она задумывается, не это ли – электричество. Желание и химия, слившиеся во что-то большее, что-то более глубокое и нежное.
– Слушай, – говорит Джейн. – Ты не можешь так на меня смотреть и не говорить, о чем ты думаешь.
– Я думаю... – начинает Огаст, что-то в ее груди сжимается сильнее, и она не может. Она не может сказать, что то, что между ними, – это причина, по которой это вообще происходит. Если она это скажет, она все разрушит. – Я думаю о тебе.
Джейн прищуривается.
– Обо мне?
– О... той ночи. – Это не совсем ложь.
– Да, – говорит Джейн. – Мы об этом не говорили.
– Мы должны?
– Наверно, нет, – отвечает она, рисуя большим пальцем изогнутую линию на внутренней стороне ноги Огаст. – Но мы должны поговорить о том, что ты хочешь.
И это... боже, Огаст чувствует это: то, как все изменилось, желание, которое исходит от Джейн, словно искры от кремня, то, как она переводит взгляд с губ Огаст на горло, как будто думает о засосе, который она там оставила. Огаст пришла сюда расспрашивать, но при нынешнем состоянии ее мозга она могла бы с таким же успехом расстегивать свою рубашку.
Неужели так бывает всегда? Когда ты хочешь кого-то и знаешь, что он тоже тебя хочет? Как вообще люди что-то доводят до конца?
– Я хочу поговорить о деле, – хочется закричать Огаст.
Мысленно она правда кричит. Ладонь Джейн останавливается.
– Ладно.
– Это... это важно. Очень серьезные вещи.
– Похоже на то.
– Но.
– Да, – говорит Джейн. Их взгляды встречаются. Боже, это безнадежно.
– Все, что между нами происходит... очень плохо влияет на мою продуктивность, – говорит Огаст.
– А что между нами происходит? – спрашивает ее Джейн. – Ты до сих пор мне не рассказала.
– То, что я месяцами тебя хотела, а потом я тебя получила, и теперь я хочу тебя все время, – говорит Огаст, прежде чем успевает остановить себя. Она чувствует, как краснеет. – У нас ограниченное время, и это отвлекает.
Джейн улыбается с карими, как виски, глазами, полными неприятностей.
– Все время? – говорит Джейн. – То есть... прямо сейчас?
Да, точно неприятности.
– Ну, – говорит Огаст, – необязательно прямо сейчас. – Да, прямо сейчас. Прямо сейчас, все время, всегда. – Я должна рассказать тебе о деле.
– Конечно, – говорит Джейн. Но кончики ее пальцев проскальзывают под подол юбки Огаст. Она стонет, и Джейн тихо говорит: – Я остановлюсь сразу, как ты мне скажешь остановиться.
Она делает движение, словно хочет убрать руку, и Огаст рефлексивно хватается за ее запястье.
– Не останавливайся.
– Ладно, – говорит Джейн. – Рассказывай мне о деле, а я буду... – Ее ладонь исчезает под тканью, смятой на коленях Огаст. – Слушать.
Огаст сглатывает.
– Хорошо.
Она говорит об электричестве и путях, умалчивая о контакте между ними двумя – и Джейн тихо слушает, пока она рассказывает о циклах обратной связи, чувствах и воспоминаниях.
– Так что, – продолжает Огаст, – если ты сможешь вспомнить, из-за какого именно события ты тут застряла, возможно, будет способ воссоздать это и отменить. Как ручная перезагрузка.
– Вернуть меня обратно, – говорит Джейн.
– Да, – соглашается Огаст. – И тогда... тогда, теоретически, мы могли бы вернуть тебя в 70-е. Где ты должна быть. А если мы не сможем, то... это не важно. Я разберусь.
– Ясно, – говорит Джейн. Ее взгляд стал отстраненным.
– Поэтому нужно, чтобы ты вспомнила, что случилось в тот день, когда ты тут застряла.
– Ага.
– Есть идеи, как можно это сделать?
Джейн мычит, скользя выше ладонью, полностью скрытой под юбкой Огаст и курткой на ее коленях.
– Очень много идей.
– Я... – Огаст заикается. – Я не понимаю, почему ты такая спокойная. Это вопрос твоего существования.
– Слушай, – говорит Джейн, растопыривая пальцы и хватаясь за кожу прямо под ее задом. Ладонь Огаст сжимается на воротнике Джейн. – Если ты права, я тут ради приятного времяпрепровождения, но не долгого. Так что я хочу немного поразвлечься. Не всегда же все должно быть так серьезно.
Огаст думает о засосах у девушек, которых Джейн целовала в каждом городе, и задается вопросом, только ли этого хочет от нее на самом деле Джейн. Может, Огаст и отличается от других девушек, но Джейн – все еще Джейн, любящая с быстротой петарды, использующая свои ладони, рот и любящая половиной своего сердца. Приятное времяпрепровождение. Ничего серьезного.
И Огаст, которая почти всю свою жизнь воспринимала все серьезно, время от времени отпуская циничные шутки ради выживания, должна признать: Джейн в чем-то права.
– Ладно, – говорит Огаст. – Ты меня уговорила.
– Я знаю, что я тебя уговорила, – отвечает Джейн, и вот оно – царапанье короткими ногтями хлопка белья Огаст.
Черт.
– Джейн, – говорит она, хоть и никто рядом не обращает на них никакого внимания.
Ладонь Джейн осторожно замирает, но она тянется вверх, к шее Огаст, касаясь губами мочки ее уха, и говорит:
– Попроси меня остановиться.
И Огаст должна. Огаст должна попросить ее остановиться. Она должна хотеть попросить ее остановиться.
Но кончики пальцев Джейн ласкают ее, раздразнивая ее нервные окончания, заставляя бедра ныть, и она думает о том, что все месяцы желания отточены до изысканного совершенства, остро врезающегося в ее кожу, пока не кажется, будто вот-вот потечет кровь.
Осторожность и нож. Она клялась на них. Но это острее, и она не хочет, чтобы это прекращалось.
Поэтому, когда большой палец Джейн проскальзывает под хлопок и Джейн ищет в ее глазах ответ, Огаст кивает.
Особенность Джейн в том, что она именно то, чем Огаст не является, и это работает. Там, где она мягкая, Джейн твердая. Где она резкая, колючая и сопротивляющаяся, Джейн широко улыбается и ведет себя непринужденно. Огаст потеряна в чем-то, опасно похожем на любовь, а Джейн смеется. И здесь, между станциями, между ее ног, она встревожена и напряжена, а Джейн уверенна и спокойна, водит пальцами, находит свой путь, ловкий и сводящий с ума.
Ее разум утопает в ощущении того, что можно отпустить контроль, позволить Джейн толкать себя прямо к своим границам.
– Продолжай говорить, ангел, – шепчет Джейн ей в ухо.
– Эм... – Огаст заикается, с трудом сохраняя спокойное лицо. Средний палец Джейн совершает круг, и Огаст хочет насадиться на него, но она не может двинуться. Она никогда не была так благодарна людям, которые возят в метро мебель из «Икеи». – Черт.
Она чувствует тепло от тихого смеха Джейн на своей шее.
– Мы могли бы... – пробует Огаст. Ей требуется все силы, чтобы ее голос звучал ровно. – Мы могли бы попробовать воссоздать все, начиная с лета 76-го. Я могу проникнуть – черт – в кабинет «Билли» и поискать, есть ли – ох – есть ли у них какие-то данные, которые могут быть полезными.
– Взлом и проникновение, – говорит Джейн. Вагон выезжает на дневной свет, и Огаст приходится впиться ногтями в колено Джейн, чтобы не упасть. – Ты знаешь, как это горячо?
– Я... – Короткий вдох. Она не может поверить, что это происходит. Она не может поверить, что она это делает. Она не может поверить, что когда-то ей придется перестать это делать. – Наверно, криминальное поведение не возбуждает меня.
– Интересно, – непринужденно говорит Джейн. – Потому что кажется, что ты заводишься, когда делаешь то, что не должна делать.
– Не уверена, что у тебя достаточно – ах – доказательств для подтверждения этой теории.
Джейн наклоняется ближе и говорит:
– Тогда попробуй не кончить.
И Огаст думает, что должна найти способ вытащить отсюда Джейн, только чтобы ее убить.
Сначала все идет медленно – по напряженным плечам Джейн видно, что она не может двигаться так, как хочет, поэтому двигается отрывисто, точно и смертельно, – пока все не меняется, не становится быстрым и поверхностным, и Огаст говорит, стараясь заставлять слова выходить из ее рта, сглатывать вздохи, стараясь не смотреть на Джейн, смотрящую на нее. Это самое глупое, что она делала с тех пор, как прыгала между вагонами, но почему-то кажется, будто ее тело наконец-то обрело смысл. Она кусает губу, чувствуя нарастание, белую мглу, зажмурив глаза и горя в бедрах от необходимости оставаться неподвижной. Джейн целует ее шею под волосами.
– Что ж, – обыденно говорит Джейн. Щеки Огаст горят невозможно розовым, а Джейн выглядит невозмутимой, если не считать расширенных зрачков. – Мне кажется, у тебя очень даже хороший план.
Так вот как теперь все будет, – делает вывод Огаст по пути домой, ощущая прощальный поцелуй на губах. Она работает над делом, Джейн целует ее, и они говорят о первом, но не о втором.
Иногда кажется, будто есть три Огаст: та, которая родилась с надеждой, та, которая научилась взламывать замки, и та, которая одна переехала в Нью-Йорк, – и все они вытаскивают ножи и ставят друг другу подножки, чтобы оказаться первой. Но каждый раз, как открываются двери и она замечает Джейн в дальнем конце вагона, слушающую музыку, которая вообще не должна играть, она знает, что это не имеет никакого значения. Все версии Огаст сходят с ума от этой девушки, невзирая на оставшийся у них срок. Она возьмет все, что сможет получить, и разберется с остальным.
Она становится взрослой, которая занимается сексом, сексом с Джейн, и Джейн может почувствовать что-то еще, кроме скуки и ожидания, и это весело. Это хорошо, настолько хорошо, что рот Огаст наполняется слюной посреди ночной смены в «Билли» от одной мысли об этом. Джейн выглядит счастливее, что и было целью, напоминает она себе. Они друзья. Кросс-временны́е друзья с полупубличными привилегиями, потому что они нравятся друг другу и одиноки, и Огаст полюбила чувствовать себя немного бунтаркой. Она никогда не думала, что предназначена хоть для какой-то опасности, пока не встретила Джейн.
Не то чтобы она предназначена для Джейн.
Она говорит себе очень серьезно, что если кто-то и предназначен для чего-то, то это Джейн, предназначенная для 70-х. Это задача. Это дело.
Это все.
* * *
Огаст начинает вести блокнот секса.
Не то чтобы у них настолько много секса. Когда один человек живет в метро, а другой рвет задницу, чтобы вытащить его из этого метро, возможностей не особо много.
Но она привыкла делать заметки о Джейн, и никогда не повредит иметь справочник. Поэтому она начинает вести блокнот, чтобы задокументировать все, что нравится Джейн.
Она начинает с вещей, которые она уже знала. «Тянуть за волосы (давать и получать)», – пишет Огаст вверху первой страницы. Под этим «кусать губы», следом «чулки» и «ставить засосы». Она останавливается, сосет конец карандаша и добавляет «полупубличный секс», делая пометку внизу страницы «не знаю, всегда или она просто действует по ситуации».
Она держит его в своей сумке рядом с другими блокнотами для географических местоположений (зеленый), биографических веселых ситуаций (синий), дат и чисел (красный) и скрупулезно его ведет. Если его нет под рукой, она пишет на ладони, и это приводит к тому, что ей приходится объяснять Уинфилду посреди смены, почему у нее от первой до третьей костяшек написано «кусать шею».
Иногда она добавляет вещи, которые не связаны с сексом, но все равно возбуждают Джейн. «Длинные волосы» входят в список, когда она в третий раз замечает, что Джейн смотрит, как она собирает волосы. Однажды она отклоняется от темы на пять минут, рассказывая про ультрафиолетовый свет и факсимиле, и обнаруживает, что Джейн таращится на нее с открытым ртом и высунутым языком, и она вытаскивает блокнот, записывая «узкоспециализированные технические знания + компетенции».
Но большую часть времени все довольно однозначно. Она заходит в «Кью» посреди ночи в сетчатых колготках, чтобы проверить теорию, и, когда она час спустя вываливается оттуда, пьяная от поцелуев, с порванными в двух местах тонкими нитками нейлона, она добавляет: «белье».
– Мы бы познакомились в «Си-Би-Джи-Би», – говорит Джейн по телефону, пока Огаст загружает темные вещи в машину в прачечной. Они уже полтора дня обсуждают, как бы они познакомились, если бы Огаст жила в Нью-Йорке Джейн в 1970-х. Огаст продолжает настаивать, что у них была бы долгая вражда из-за последнего библиотечного экземпляра «Второго пола». Джейн не согласна.
– Думаешь, я была бы на одном из твоих сатанистских панк-концертов? – спрашивает Огаст, закрывая дверцу и садясь на сушилку.
– Да, ты бы вошла потерянная и неуверенная. В короткой юбке, с длинными волосами, прижимающаяся к стене, а я бы вывалилась с танцпола с окровавленным носом, увидела тебя, и все.
Огаст издает смешок, но она может это представить: Джейн, самодовольно вываливающаяся из кучи тел, как падающая звезда, рычащая и вытирающая кровь с тыльной стороны ладони, с подведенными черным глазами и испачканным чьей-то помадой воротником футболки.
– Что бы ты сказала? – спрашивает она.
Джейн издает задумчивый звук.
– Я бы не стала усложнять. Попросила бы у тебя курево.
– Но ты не куришь, – замечает Огаст.
– А у тебя нет курева, – говорит Джейн. – Я бы и не думала, что у тебя оно есть. Но мне бы пришлось подойти к тебе очень близко, чтобы ты услышала меня сквозь громкую музыку, и ты бы смотрела на меня, и, когда бы я тебя целовала, немного чувствовался вкус крови.
– Ага, – говорит Огаст, ощущая, как разгорается на затылке жар. Она скрещивает ноги, сжимая вместе бедра. – Продолжай.
К тому времени как сигнал объявляет конец стирки, Джейн описывает в мельчайших подробностях, как именно она бы завела Огаст в туалет «Си-Би-Джи-Би», какой черный кожаный ошейник она надевала на концерты и то, как она позволила бы Огаст просунуть пальцы под него, когда встала бы на колени. Огаст тянет юбку вниз, берет блокнот и пишет: «кровь и синяки». Потом: «легкое принуждение». Она возвращается на несколько строк выше и подчеркивает «полупубличный секс».
Июнь пролетает по Нью-Йорку, как одна из горячих вспышек мисс Айви, накаляя окна и замедляя движение на улицах до неспешного ползания. Это однозначно несексуальное время года, и все же...
– Поверить не могу, что ты не потеешь, – говорит Огаст, изнывая от жары в час ночи и прижимая ладони к стене пустого поезда. Джейн целует ее волосы, проскальзывает большим пальцем под футболку Огаст из «Билли». – Я тут умираю, а ты выглядишь идеально.
Джейн смеется и проводит языком по шее Огаст.
– Но твой пот приятный на вкус.
– Знаешь, если ты собираешься быть метафизической аномалией, то ты должна контролировать свои магические способности. – Она открывает глаза, когда Джейн поворачивает ее и прижимает к себе. – Ты должна уметь останавливать поезд, когда хочешь. Или создавать всякие вещи. Например, диван. Это было бы здорово.
– Хочешь сказать, сиденья метро для тебя недостаточно хороши? – дразнит Джейн. – Это мой дом.
– Ты права, прости. Я в восторге от того, что ты сделала с этим местом. И ох уж этот вид. – Она смотрит на опухшие от поцелуев губы Джейн. За окном ничего, кроме коричневых стен туннеля. – С ним ничто не сравнится.
– Хм-м, – говорит Джейн. – Хорошая попытка.
Она вваливается домой сорок пять потных, бредовых минут спустя, с еще звенящим в ушах смехом Джейн, разбрасывает свою одежду по спальне и яростно добавляет в список: «отказ от оргазма».
(В итоге Джейн все восполняет.)
Наверно, – думает Огаст, – предсказуемо, что такой человек, как она, так отнесся к вступлению в ряды занимающихся сексом – подробные списки, стенографирование, случайные бесполезные диаграммы. Но это не ее обычная навязчивая потребность все организовывать. Это то, как Джейн целует ее, будто пытается узнать все про нее, открытие того, что может делать ее собственное тело, то, как Джейн готова работать ради этого в течение пяти минут между станциями. Огаст хочет отплатить ей тем же, и способ сделать это по-огастовски – составить план.
Поэтому она копит чаевые, чтобы купить Джейн новый телефон, такой, который может отправлять и получать зернистые фото, и набирается смелости, чтобы сделать одно через зеркало спальни. Она таращится на него в своем телефоне, на волосы, спадающие на плечи, на накрашенные красной помадой губы, на кружево, исчезающий засос на шее, подставленный под свет от окна, и ей почти не верится, что это она. Она не знала, что может быть такой, пока июнь не открыл это в ней. Ей это нравится. Ей очень это нравится.
Она нажимает «отправить», и Джейн отвечает потоком ругательств, Огаст улыбается, уткнувшись в подушку, и пишет: «красная помада».
Между делом она взламывает замок в кабинете в «Билли» и узнает, что им не пользовались с 2008-го. Он не больше, чем древний шкаф с желтеющими квитанциями и пустой стол, первоклассный предмет для вторичного аванпоста по работе над делом. Поэтому именно в это она его и превращает, в задней части ресторана, где никто не замечает, что она тратит свои перерывы на научную фантастику. Она прикрепляет копии своих карт на стены и пролистывает документы, пока не находит резюме Джейн от 1976-го. Она тратит на него много времени, проводя пальцами по буквам, но тоже его прикрепляет.
Она использует настоящее имя Джейн, чтобы наконец-то найти ее свидетельство о рождении – 28 мая 1953 года – и, раз Джейн знает, что ей двадцать четыре, они сужают временные рамки события, из-за которого она застряла, до промежутка между летом 1977-го и летом 1978-го.
Она делает две копии хронологии и вешает одну в своей комнате, а другую – в кабинете. Лето 1971-го: Джейн уезжает из Сан-Франциско. Январь 1972-го: Джейн переезжает в Новый Орлеан. 1974-й: Джейн уезжает из Нового Орлеана. Февраль 1975-го: Джейн переезжает в Нью-Йорк. Лето 1976-го: Джейн начинает работать в «Билли». Все, что после этого: вопросительный знак, вопросительный знак, вопросительный знак.
Она покупает в магазине Майлы серебристый магнитофон из 80-х в стиле «Скажи что-нибудь». Она прячет его в кабинете и находит их станцию. Когда она слишком занята для «Кью», Джейн шлет ей песни.
Огаст начинает слать песни в ответ. Это игра, в которую они играют, и Огаст притворяется, что не ищет в интернете слова каждой песни и не мучается над их значением. Огаст запрашивает «Я хочу быть твоим парнем», и Джейн отвечает «Своим ребенком». Огаст заказывает «Я в огне», а Джейн отвечает «Глорией», и Огаст стучится головой о кирпичную стену кабинета, стараясь не провалиться сквозь пол.
– Что конкретно, – спрашивает Уэс, сидя на столешнице с тарелкой французского тоста и смотря, как Огаст рисует мультяшный поезд метро на полях секс-блокнота, – ты делаешь?
– Работаю, – говорит Огаст. Она автоматически пригибается, когда Люси проносит над ее головой поднос.
– Я имел в виду, с Джейн, – говорит он.
– Просто развлекаюсь, – говорит Огаст.
– Ты никогда в жизни просто не развлекалась, – замечает Уэс.
Огаст кладет карандаш.
– Что ты делаешь с Исайей?
Уэс вместо ответа сует в рот огромный кусок еды.
Что-то продолжает беспокоить ее в имени Джейн. В ее первом, Бию. Бию Су. Су Бию.
Она снова и снова повторяла его в своей голове, пробивала его по каждой базе данных, таращилась на трещины в своем потолке, пытаясь найти его в архивах своего мозга. Где, черт возьми, она его слышала раньше?
Она пролистывает записи, возвращаясь к хронологии, которую она вырисовала.
Почему «Бию Су» кажется таким знакомым?
Если бы это не было так безумно и если бы она не думала, что ее мама затянет ее обратно в темную дыру расследования исчезновения дяди Оги, то она попросила бы ее помочь. Сюзетт Лэндри, может, и не нашла то, что искала, но она хороша. Она раскрыла два чужих дела-«висяка» в ходе своей работы. Она играет грязно, знает свое дело и никогда ничего не бросает. Это лучшее и худшее в ней.
Поэтому, когда она отвечает на ночной звонок мамы – после того как сбрасывала ее пару проведенных как в тумане недель, – она не планирует заговаривать о Джейн. Совсем.
Но ее мама знает.
– Почему у меня ощущение, что ты мне о чем-то не рассказываешь? – Огаст слышит на фоне шредер. Видимо, она достала какие-то документы, которых у нее не должно быть. – Или про кого-то?
– Я...
– О, это кто-то.
– Я буквально сказала один слог.
– Я знаю своего ребенка. У тебя такой тон, как когда Дилан Чаудхари случайно положил записку с приглашением пойти на танцы тебе в шкафчик в одиннадцатом классе, а потом попросил ее обратно, чтобы вручить девушке в двух шкафчиках от тебя.
– О боже, мам...
– Так кто он?
– Это...
– Или она! Это могла бы быть она! Или... они?
Огаст не хватает сил быть тронутой тем, как усердно она старается быть инклюзивной.
– Никто.
– Хватит врать.
– Ладно, хорошо, – говорит Огаст. Если ее мать захотела узнать ответ, она не остановится, пока его не получит. – Есть девушка, с которой я познакомилась... в метро. С которой я как бы встречаюсь. Но, по-моему, она не хочет ничего серьезного. Она не очень... доступна.
– Понятно, – говорит мама. – Что ж, ты знаешь мое мнение.
– Никогда не ходи с кем-то куда-либо, если сначала не проверила, что у него в багажнике нет оружия, – монотонно бубнит Огаст.
– Можешь смеяться сколько хочешь, но меня никогда не убивали.
Огаст могла бы объяснить, что Джейн не может даже выйти из метро, но вместо этого она сменяет тему и спрашивает:
– А что с детективом Примо? Он все еще ведет себя как мудак?
– Ох, дай я тебе расскажу, что этот скользкий хрен сказал мне, когда я звонила в последний раз, – говорит она, и начинается.
Огаст переключает телефон на громкую связь, позволяя голосу мамы размыться в белый шум. Она проходится по хронологии, пока ее мама говорит о зацепке, по которой она пошла, про то, что Оги мог быть в Литтл-Роке в 1974-м, и она думает про имя Джейн. Су Бию. Бию Су.
– В общем, – говорит мама, – где-то есть ответ. Я столько о нем в последнее время думаю, понимаешь? – Огаст смотрит на стену спальни, на фотографии, прикрепленные кнопками того же бренда, которым пользовалась мама, чтобы делать дырки в их гостиной. Она думает о своей маме, поглощенной человеком, который даже не может вернуться, живущую этой тайной, у которой нет решения. Посвящающая всю свою жизнь призраку.
– Да, – говорит Огаст. Слава богу, что она совсем не такая.
– Моя помада нормально выглядит? – спрашивает Майла, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Огаст. Ее локоть выбивает телефон из рук Уэса, и он ворчит, поднимая его с пола метро.
– Стой, – говорит Джейн, наклоняясь вперед, чтобы стереть пятно ярко-синей помады большим пальцем. – Вот. Теперь ты идеальна.
– Она всегда идеальна, – говорит Нико.
– Фу, – стонет Уэс. – Тебе повезло, что это твой день рождения.
– Это мой день рождеееения, – счастливо поет Нико.
– Двадцать пять – преклонный возраст, – говорит Майла. Она целует его в щеку, снова смазывая помаду.
Нико расправляет красную бандану на шее, как ковбой, не спеша выходящий из таверны. У него деним на дениме, с лоскутом в виде американского флага на одном плече и завитком, артистично падающим ему на лицо. Пуэрториканский Спрингстин в праздник Четвертого июля. Сегодня и правда четвертое июля.
– Так что такое это Июльское рождество? – спрашивает Огаст, оттягивая отвратительную футболку в честь Дня святого Валентина, которую она взяла в секонд-хенде. Она с рисунком Гарфилда, окруженного мультяшными сердцами, и надписью «Я БУДУ ТВОЕЙ ЛАЗАНЬЕЙ». Объяснить это Джейн получилось только со второй попытки. – И почему на день рождения Нико такая традиция?
– Июльское рождество, – торжественно говорит Майла, взмахивая руками и опять сбивая телефон Уэса на пол, – это ежегодная традиция на Четвертое июля в «Делайле», где мы празднуем день рождения этой великой нации, – на этом Уэс издает пукающий звук, – с тематическими напитками и звездным составом драг-квин, выступающих с праздничными номерами.
– Но это не просто Рождество, – замечает Нико.
– Да, – добавляет Майла. – Они до сих пор называют это Июльским рождеством, но в него постепенно включили все праздники. В прошлом году Исайя делал пародийный номер в честь Дня благодарения под «Мои прелести» [34], одетый в надсосочники в виде сладкой картошки и стринги в виде яблочного пирога. Это было потрясающе. Уэсу пришлось выйти из здания и пробежать кварталов десять.
– Все было не так, – говорит Уэс. – Я вышел покурить.
– Конечно.
– А еще там познакомились мы с Майлой, – добавляет Нико.
– Правда? – спрашивает Джейн.
– Вы никогда об этом не говорили, – говорит Огаст.
– Да, я все время ходил в «Делайлу», когда еще жил с родителями, – говорит Нико. – Всем там всегда было все равно, кто ты, кем хочешь стать или думаешь, что можешь стать. Хорошая энергетика.
– А я встречалась с одним из барменов, – заканчивает Майла.
– Ого, стой. – Огаст поворачивается к Майле. – Ты встречалась с другим, когда вы познакомились?
– Да, – говорит Майла, весело поправляя кофту, отвратительную реликвию с Хануки из детства Уэса. – Не хочу сказать, что бросила того парня сразу же, как только увидела Нико, но... нам все-таки пришлось дождаться, когда он уволится оттуда, прежде чем снова показаться там.
– Тропа вселенной, – глубокомысленно говорит Нико.
– Тропа моего стояка, – отвечает Майла.
– Ага, я покатился, – говорит Уэс, продвигаясь к аварийному выходу.
– Это безумие какое-то, – говорит Джейн, искусно хватая его за воротник футболки. – Я не могу представить никого из вас с кем-то другим.
– Мне кажется, мы никогда не были другими, – говорит Нико. – Не по-настоящему. Мне кажется, такого не могло бы быть.
– Отпусти меня. Я заслуживаю быть свободным, – говорит Уэс Джейн, которая щелкает его по носу.
– В общем, – говорит Майла. – Мы познакомились на дне рождения Нико, в Июльское рождество. И мы познакомились с Исайей пару Июльских рождеств спустя, и он помог нам получить квартиру. И поэтому это традиция на день рождения.
– Еще какая традиция, – говорит Нико.
– Боже, – говорит Джейн с улыбкой. – Мне так жаль, что я не могу пойти.
Огаст касается тыльной стороны ее ладони.
– Мне тоже.
Они доезжают до своей станции и проталкиваются к дверям, и, выходя из вагона, Огаст слышит, как Джейн говорит:
– Эй, Лэндри. Кое-что забыла.
Огаст поворачивается, и Джейн стоит там под светом ламп с курткой, накинутой на одно плечо, и сверкающими глазами, похожая на то, что Огаст выдумала, как длинная ночь и ноющие ноги утром. Она высовывается из вагона, совсем слегка, ровно настолько, чтобы взбесить вселенную, притягивает Огаст к себе за ее идиотскую футболку и целует ее так сильно, что на секунду она ощущает искры в позвоночнике.
– Повеселись, – говорит она.
Двери закрываются, и Майла издает тихий свист.
– Черт побери, Огаст.
– Заткнись, – говорит Огаст с горящими щеками, но воспаряет по лестнице так, будто она на Луне.
Как и «Слинки», «Делайла» находится под землей, но там, где у «Слинки» всего лишь «С» в жирных пятнах из министерства здравоохранения, обозначающее вход, у «Делайлы» неоновый, сияющий курсив. Сверкающая розовая стрела указывает вниз, а вышибала выглядит как Джейсон Момоа с ушами пасхального кролика. Он показывает им на бисерную занавеску, и мир взрывается техниколором.
От пола до потолка, от стены до стены «Делайла» украшена радугами из рождественских огней, сияющими валентинками, сверкающими красно-бело-синими лентами, рядами огромных тыквенных фонарей, забитых зелено-фиолетовыми гирляндами, яркими фонарями с национального праздника вдоль балок. На баре стоит огромная менора, над столами висят пиньяты в форме звезд и – что вызывает у Огаст громкий смех – бусы с Марди Гра, навешанные почти везде, где можно. И не пластиковые за доллар, а хорошие, те, из-за которых ты оглянешься на Канал-стрит.
Но не из-за декора это помещение наполнено жизнью. Из-за людей. Огаст понимает, что имел в виду Нико, когда говорил, что тут хорошая энергетика.
Можно было бы бросить эгг-ног – один из праздничных напитков, разносящихся на подносах, – в любом направлении и попасть в разных людей. Мужеподобные, женоподобные, двухметровые качки, студенты с ужасными стрижками, крошечные зататуированные двадцатилетки, которых Уэс называет «Твинки из Бушвика», женщины с адамовым яблоком, мужчины без него. Люди, которые не подпадают ни под одну категорию, но выглядят здесь такими же счастливыми и желанными, как и все, качая головой под хаус-музыку и держа напитки накрашенными ногтями. Тут пахнет потом, пролитым виски, миллионом сладких парфюмов, нанесенных в тесной трехкомнатной квартире, такой же, как у Огаст, в головокружительном ожидании прихода сюда, где люди тебя любят.
Джейн была бы в восторге от этого, – думает Огаст.
Работники бара явно не держат обиды на Майлу, потому что один из них чуть не перепрыгивает через бар, когда видит ее. За секунды на барной стойке появляются четыре стакана подозрительного пойла цвета мочи.
– «Маргарита» с яблочным сидром, – весело говорит бармен. Они поворачиваются и предъявляют четыре рюмки, словно ликерные волшебники. – И партия наших всемирно известных шотов «Вот черт» за счет заведения для моих любимых деток.
– Спасибо, Лаз, – воркует Майла. – Это наша новая малышка. Огаст. Мы удочерили ее в январе.
– Добро пожаловать в семью, – говорит ей Лаз, напиток и шот оказываются в ее руках, и ее уводят к столу, который только что освободило стадо угрюмых готов в небрежных хэллоуинских головных уборах.
– За Нико, – говорит Майла, поднимая рюмку. – Рожденного Четвертого июля, потому что он американская мечта: прекрасно выглядит в джинсах и встречается с горячей девушкой.
– За семью, – говорит Нико.
– За алкоголь, – добавляет Уэс.
– За кофты с Хануки, – заканчивает Огаст, и они все закидываются алкоголем.
Шот ужасен, но напиток, как оказывается, вполовину не так плох, да и компания просто прекрасная. Нико в своей форме, с вытянутыми конечностями и наклоненной головой, источает медово-мягкое сине-воротничковое мальчишество. Расплавленный лунный свет. Он выглядит так, словно мог бы завести своим сердцем реактивный двигатель.
Майла рядом с ним светится, сверкая пирсингом в носу. Нико обычно чисто выбрит, но сегодня у него на подбородке щетина, и Майла скребет по ней ногтями с озорным видом. Огаст делает в уме заметку найти перед сном свои наушники.
– Они, – говорит ей Уэс тихим голосом, – наверно, поженятся.
– Они, по сути, уже женаты.
– Да, только они живут с нами, – говорит он.
Огаст глядит на него. Уэс сидит, скрестив ноги, в своих обычных обтягивающих джинсах и мешковатой футболке, с ангельским нимбом, который Майла нацепила ему на голову при выходе из дома. Он похож на взбешенного херувима.
– Они не съедут от нас, если поженятся, Уэс, – говорит Огаст ему.
– Может быть, – говорит он. – А может, и нет.
– Почему у тебя такое лицо? – кричит Майла через стол.
– Уэс думает, что мы поженимся и съедем и он больше никогда нас не увидит, – говорит Нико. Уэс хмурится. Огаст не может сдержать смех.
– Уэс. Уэс, боже мой, – говорит Майла, тоже смеясь. – Ну да, мы наверняка однажды поженимся. Но мы никогда тебя не бросим. Как будто мы сможем себе это позволить. Как будто мы захотим. Возможно, однажды мы все разъедемся и поселимся в своем жилье с другими людьми, но все равно. Мы будем по-странному созависимыми соседями. Мы создадим поселение. Нико рожден быть лидером культа.
– Ты сейчас так говоришь, – отвечает Уэс.
– Да, и я буду говорить так потом, панковская ты сволочь, – говорит Майла.
– Я просто хочу сказать, – говорит Уэс. – Я видел штук десять объявлений о помолвке в «Инстаграме» за этот месяц, ясно? Я знаю, как это происходит! Мы все вырастаем из страховки родителей, и внезапно твоим друзьям перестает хватать времени на встречи, потому что у них есть человек, и теперь он их лучший друг, и у них есть ребенок, и они переезжают на окраину, и ты больше никогда их не увидишь, потому что ты одинокая старая дева...
– Уэс! Во-первых, у нас уже есть двое детей. – Она выразительно показывает на него и Огаст.
– Грубо, но справедливо, – говорит Огаст.
– Во-вторых, мы никогда не переедем на окраину. Ну, может... в Квинс. Но никогда на окраину.
– Я сомневаюсь, что меня пустят обратно в Лонг-Айлэнд после того, как я уронил банку с пауками на железную дорогу, – говорит Нико.
– Зачем ты... – начинает Огаст.
– В-третьих, – продолжает Майла, – нет ничего плохого в том, чтобы быть одному. Множество людей счастливы в одиночестве. Множество людей должны быть одни. Но я не думаю, что ты будешь один.
– Ты не можешь этого знать.
– Вообще-то, вопреки всем твоим усилиям по одиночной постановке «Бочонка амонтильядо» [35], в которой ты и Монтрезор, и Фортунато, я уверена, что ты найдешь любовь. Очень хорошую любовь.
– Что делает тебя в этом уверенной?
– Две главные причины. Первая – потому что ты гребаный подарок.
Он закатывает глаза.
– А вторая?
– Он идет за твоей спиной.
Уэс поворачивается и видит Исайю в макияже и с ярким шарфом цвета фуксии, обмотанным вокруг головы, смеющегося вместе с парой в одинаковых пуританских костюмах. Он оглядывается, и Огаст знает, что в ту же секунду он встречается взглядом с Уэсом, потому что в эту секунду Уэс начинает пытаться заползти под стол.
– Ну уж нет, бро, – говорит Майла, пиная ногой. – Встань и встреться со своей любовью.
– Я не понимаю, почему ты так себя ведешь, если он буквально живет через коридор от нас, – говорит Огаст. – Ты все время его видишь.
– Говорит Огаст, находящаяся в шестимесячной лесбийской панике.
– В какой момент это превратилось в нападку на меня? Это Уэс под столом!
– Ой, – беззаботно говорит Нико, – он паникует, потому что они переспали после пасхальной вечеринки.
Из-под стола высовывается макушка Уэса вместе с обвиняюще поднятым пальцем.
– Никто не спрашивал гребаного медиума с Лонг-Айленда.
Нико улыбается.
– Удачная догадка. Мой третий глаз сегодня закрыт, детка. Но спасибо за подтверждение.
Уэс глазеет на него.
– Я тебя ненавижу.
– Квартира 6F! – говорит шелковый голос, и появляется Исайя, который на треть метра уже Энни, созданный для богов, со сногсшибательными скулами и темными сверкающими глазами. – Че ты делаешь. Уэс?
Уэс моргает целых три секунды, прежде чем громко заявить:
– А, вот он! – Он машет телефоном перед своим лицом. – Телефон уронил.
Майла фыркает, пока Уэс вылезает из-под стола, но Исайя улыбается. Огаст не знает, как он это делает.
– Что ж, рад, что вы пришли. Будет круто! – говорит Исайя и зловеще добавляет: – Надеюсь, вы принесли пончо.
Он уходит, взмахивая халатом, демонстрируя красивый вид на длинные ноги в кожаных легинсах и задницу, накачанную танцами на каблуках и приседаниями. Уэс издает звук глубочайшего страдания.
– Ненавижу смотреть, как он приходит, ненавижу смотреть, как он уходит, – бормочет он. – Это ужасно.
Огаст откидывается назад, боковым зрением наблюдая за Уэсом, пока тот посвящает себя рассматриванию этикетки на своем пиве и излучению ауры жалкого страдания.
– Уэс, – говорит Огаст. – Ты когда-нибудь слышал о волосатой лягушке?
Уэс с подозрением на нее косится.
– Это что, типа... секс такой?
– Это вид лягушки, – говорит она ему. Он пожимает плечами. Она отжимает дольку лайма в напитке и продолжает: – Также известна как лягушка-росомаха или лягушка-ужастик. Это такие странно выглядящие субтропические земноводные, которые очень себя защищают. Когда они чувствуют, что на них нападают или им угрожают, то ломают кости в собственных конечностях и выдавливают осколки через кожу, чтобы пользоваться ими как когтями.
– Жестко, – безэмоционально говорит Уэс. – Зачем ты мне это рассказываешь?
Огаст взмахивает руками, будто говоря «ну же, это же очевидно». Он поджимает губы и продолжает теребить этикетку пива. Он выглядит слегка зеленым под освещением бара. Огаст могла бы его придушить.
– Ты лягушка-ужастик.
– Я... – мычит Уэс. – Ты не знаешь, о чем говоришь.
– О том, что человек резок и эмоционально зажат, потому что боится своих желаний? Да, я не представляю, каково это.
Ночь продолжается, со смазанными поцелуями в щеку, с туалетом в граффити, нарисованным маркером и помадой, которое гласит «ГЕНДЕР – ЭТО ВЫДУМКА» и «ДЖЕЙ ДИ МОНТЕРО БЕСИТ», с людьми и их волосатыми ногами, выглядывающими из-под плиссированных юбок, с испачканным помадой косяком, ходящим по кругу. Огаст вплывает в толпу и позволяет ей себя нести: в этом направлении сцена, кто-то носится вокруг нее, устанавливая сухой лед и конфетти-пушки, а в этом направлении Люси с редкой для нее улыбкой, а в том направлении бар, липкий от пролитых шотов, и...
Стоп.
Она моргает сквозь мигающий свет. Это Люси с распущенными волосами и размазанной подводкой с блестками, от которой ее глаза выглядят безумно голубыми. Огаст даже не понимает, насколько она близко, пока акриловые ногти не впиваются в ее плечи.
– Люси! – кричит Огаст.
– Ты потерялась? – кричит она в ответ. – Ты одна?
– Что? – Лицо Люси то и дело выскальзывает из фокуса, но Огаст думает, что она выглядит мило. Красиво. Она одета в блестящее синее платье с меховым болеро и сверкающие ботинки. Огаст так счастлива, что она здесь. – Нет, мои друзья здесь. Где-то. У меня есть друзья, и они здесь. Но, боже мой, ты выглядишь потрясающе! Так круто, что ты пришла на выступление Исайи!
– Я пришла на выступление своего парня, – говорит она. Она отпустила Огаст, чтобы вернуться к пластиковому стакану в своей руке. Даже с полуметра Огаст чует запах неразбавленной водки.
– Вот черт, Уинфилд сегодня выступает?
– Да, – говорит она. Кто-то проходит мимо слишком близко, угрожая пролить ее напиток, и она, не медля ни секунды, резко выбрасывает локоть.
– Когда?
Начинается песня «Большая развратница», и радостные возгласы такие громкие, что Люси приходится наклониться, когда она кричит:
– Он предпоследний! Шоу скоро начнется!
– Ага, мне надо идти! Еще увидимся! Веселись! Ты очень красиво выглядишь!
Она сдерживает улыбку.
– Я знаю!
Друзья Огаст протиснулись прямо к сцене, и волна тел несет ее к ним, пока лампы гаснут, а крики становятся громче.
Кулисы выглядят древними и немного поеденными молью, но сверкают, когда первая квин раздвигает их и выходит на свет. Она крошечная, но возвышается на двадцатисантиметровой платформе, облаченная в обтягивающую зеленую кожу и щеголяющая пастельно-зеленым париком, украшенным плющом.
– Привет-привет, добрый вечер, «Делайла»! – кричит она в микрофон, маша ревущим зрителям. – Меня зовут Мэри Попперс, и я здесь сегодня представляю День древонасаждения, аплодисменты деревьям! – Толпа ревет громче. – Да, вот так, спасибо, наша планета умирает! Но мы живем сегодня, дорогие, потому что это Июльское рождество, и эти квин готовы наполнить ваши носки, зажечь ваши меноры, спрятать ваши яйца, предложить вам сладость или гадость и сделать ту неведомую хрень, которую делают люди на День труда. Вы готовы, Бруклин!
Все быстро начинается и продолжается: «Вечеринка в США», квин по имени Мария-Антуанетта с выступлением на тему Дня Бастилии под «Леди Мармелад», которое заканчивается бросанием французских макарун в толпу. Другая квин выходит в образе новогодней малышки в трусах, поясе, украшенном стразами, и взрывает зал номером под «Всегда будешь моим малышом» и вовремя зажигаемыми бенгальскими огнями.
Предпоследняя в очереди – квин, которую представляют как Бомба Бумбоклэт, и она выходит в сапогах до бедер, с саксофоном на шее и в отделанном мехом красном платье с такой же накидкой. Ее борода сверкает серебряными блестками.
Только когда в памяти вплывает воспоминание о визитках Уинфилда про человека-оркестр, Огаст понимает, кто это, и импульсивно кричит, когда начинается номер под нелепую концертную версию песни «Санта-Клаус спешит в город» от Спрингстина.
– Эй, группа! – двигает губами Бомба Бумбоклэт под голос Брюса Спрингстина.
Мэри Попперс высовывает голову из-за занавески.
– Да! Эй, детка!
– Вы знаете, какая сейчас пора?
– Да!
– Какая пора, а? Какая?
На этот раз толпа кричит:
– Рождественская пора!
Она выразительно прикладывает ладонь к уху.
– Какая?
– Рождественская пора!
– А, рождественская пора!
Бомба Бумбоклэт – настоящая комедия, с изящными жестами, от которых все кричат от смеха и бросают купюры на сцену, и мимикой, которая кажется невозможной. Она первая выступает с рождественским номером на Июльском рождестве, и зрители этого ждали. Во время того, как она рвет соло на саксофоне, дрожат стропила.
Когда она заканчивает, сцена покрыта одно-, пяти-, десяти-, двадцатидолларовыми купюрами. Мэри Попперс выходит с метелкой, чтобы убрать это все перед следующим номером.
– «Делайла»! Вы потрясающие! У нас есть для вас еще кое-что. Вы готовы узреть легенду? – Все орут. Майла щелкает пальцами в воздухе. – Дамы и господа, пожалуйста, поприветствуйте на сцену то, что прописал доктор, – Энни Депрессант! – Занавесы раздвигаются, и там стоит Энни в своем фирменном розовом: розовых туфлях на каблуках, розовых чулках с красными бантами, пастельно-розовых волосах, ниспадающих спереди на ее розовую шифоновую накидку и убранных по бокам под блестящую шляпку в форме сердца. Она просто сногсшибательна.
Она наслаждается всеобщим вниманием, впитывая крики, аплодисменты и щелчки пальцами, взмахивая в воздухе своими розовыми латексными перчатками. Она всегда казалась уверенной в себе с тех самых пор, как Огаст заметила ее потягивающей молочный коктейль в «Билли», но, видя ее на сцене, слыша то, как толпа орет из-за нее до хрипоты, Огаст вспоминает, как Энни назвала себя гордостью Бруклина. Это не было шуткой.
Музыка начинается с мягких струн, сверкающего синтезаторного треугольника, нескольких ударов барабана, и потом Энни резко переводит взгляд на толпу, одними губами говоря: «Дай это мне».
Это «Конфетка» Мэнди Мур, и у толпы есть буквально одна секунда на реакцию, прежде чем она сбрасывает свою накидку, открывая взглядам бюстгальтер и мини-юбку, сделанные полностью из конфетных сердец.
– Боже мой, – говорит Уэс голосом, теряющимся в вое зрителей.
Энни подмигивает и начинает двигаться, извиваясь на подиуме, разделяющем толпу, наклоняясь, чтобы провести пальцем в перчатке по челюсти охваченного благоговением парня на «Молю тебя выйти и поиграть». Огаст всегда видела Энни и Исайю как две стороны одного человека, но в том, как она впитывает свет, как из ее глаз льется мед, совершенно нет того бухгалтера, который поднимал стол Огаст на шесть лестничных пролетов.
Она грациозно поворачивается на подиуме, светясь, сверкая, пылая на двести пятьдесят градусов, – и музыка замолкает. Звучит записанный собственный голос Энни:
– Знаете, – говорит она, – на хрен это.
В мгновение ока сценический свет становится розовым, и, когда Энни выбрасывает правую руку, с потолка над сценой начинает лить дождь.
Музыка возвращается – фанковая, громкая и напористая, на этот раз Чака Хан, «Как сахар», – и очень быстро становятся ясными две вещи. Первая, вода льется с потолка в их напитки, – вот почему Исайя сказал, что им могут понадобиться пончо. Вторая – Энни сделала свой образ из того, что растворяется в воде.
За тридцать секунд ее мини-юбка и бюстгальтер тают, и, вращаясь, она сбрасывает последние сахарные остатки на сцену, оставшись в роскошно украшенном красном латексном белье. Из-за кулис выплывают танцоры и поднимают ее себе на плечи, вращая под ниспадающей водой, пока восторженная мокрая толпа орет до хрипоты. Огаст выросла недалеко от Бурбон-стрит [40], но она никогда в жизни не видела ничего подобного.
Она думает о последнем сообщении Джейн – снимок салюта с Манхэттенского моста, «Передавай мою любовь квинам».
Смутно, но она помнит, как Джейн рассказывала ей про драг-шоу, на которые она ходила в 70-е, балы, как квины голодали неделями, чтобы купить накидки, сверкающие ночные клубы, которые иногда казались единственным безопасным местом. Она позволяет воспоминаниям Джейн перенестись сюда, сейчас, как фильм с двойной экспозицией, два разных поколения неряшливых, громких, смелых, напуганных и вновь смелых людей, топающих ногами и машущих руками с обкусанными ногтями, все, что у них общее, и все, что у них разное, то, что есть у нее и ради чего такие люди, как Джейн, разбивали окна и плевались кровью.
Энни вертится на сцене, и Огаст не может перестать думать о том, насколько бы Джейн понравилось здесь быть. Джейн заслуживает здесь быть. Она заслуживает это видеть, чувствовать бас в груди и знать, что это результат ее трудов, держать пиво в руке и двадцатидолларовую купюру в зубах. Она бы была свободна, освещена прожекторами со сцены, спасена из метро и танцевала, пока могла дышать, восторженная всем этим. Живущая.
Джейн была бы в восторге от этого.
Джейн была бы в восторге от этого. Мысль об этом продолжает повторяться, повторяться и повторяться, Джейн, качающая головой и смеющаяся под диско-шаром, затягивающая Огаст в темный угол и целующая ее до головокружения. От этого она была бы особенно в восторге, легко влившись в семью Огаст, состоящую из угрюмых неудачников.
Секунда, когда Огаст позволяет себе по-настоящему это представить, – это секунда, когда она больше не может притворяться: она хочет, чтобы Джейн осталась.
Она хочет раскрыть дело и вытащить Джейн из метро, потому что она хочет, чтобы Джейн осталась здесь, с ней.
Она пообещала себе – пообещала Джейн, – что делает это, чтобы вернуть Джейн туда, где ее место. Но это так же пылающе и беспощадно, как прожектор на сцене, потому что в чувствительном пьяном мозгу Огаст не осталось ничего, чтобы это сдержать. Она хочет быть вместе с Джейн. Она хочет водить ее к себе домой, покупать ей новые пластинки и просыпаться рядом с ней каждое чертово утро. Она хочет, чтобы Джейн была здесь, всегда рядом по типу «разделим счет за пиццу пятью способами», «новая подставка под зубную щетку», «нарушим условия аренды».
И ни единая ее часть не готова принять любой другой исход.
Она поворачивается вправо, и там стоит Уэс, который смотрит шоу, раскрыв рот. Его хватка на стакане ослабла, и напиток медленно стекает на его футболку.
Огаст все понимает. Он влюблен. Огаст тоже влюблена.