8
КРЭЙГСЛИСТ НЬЮ-ЙОРК > БРУКЛИН > СООБЩЕСТВО > ИЩУ ЧЕЛОВЕКА
Опубликовано 8 июня 1999 года
Девушка в кожаной куртке из поезда «Кью» на «14-й улице – Юнион-сквер» (Манхэттен)
Дорогая Прекрасная Незнакомка, ты вряд ли это когда-нибудь увидишь, но я должна попытаться. Я видела тебя всего тридцать секунд, но не могу их забыть. Я стояла на платформе и ждала «Кью» в пятницу утром, и, когда он приехал, в нем была ты. Ты посмотрела на меня, и я посмотрела на тебя. Ты улыбнулась, и я улыбнулась. Затем двери закрылись. Я так засмотрелась на тебя, что забыла зайти в поезд. Мне пришлось ждать следующий десять минут, и я опоздала на работу. На мне были фиолетовое платье и кроссовки на платформе. Мне кажется, я в тебя влюбилась.
Исайя открывает дверь, одетый в цилиндр, кожаные легинсы и уродливую рубашку.
– Ты похож на члена группы «Тото», – говорит Уэс.
– Когда еще благословить Африку дождями, как не в это святое воскресенье? – говорит он, торжественно приглашая их в свою квартиру.
Жилье Исайи ощущается под стать своему хозяину: изящный кожаный диван, заполненные и скрупулезно организованные книжные полки, цветные пятна на коврах и картинах, шелковый халат, наброшенный на спинку кухонного стула. Все стильно, со вкусом, хорошо организовано, со спрятанной за кухней второй спальней, полной драг-вещей. Его полированный обеденный стол из грецкого ореха заставлен десятком одетых в самодельные драг-костюмы фигурок Иисуса, приглушенное звучание саундтрека «Иисус Христос – суперзвезда» подчеркивает хлюпанье пунша, который он делает за стойкой.
Это событие, о котором было объявлено через рукописный флаер, сунутый под дверь. Ежегодный пасхальный драг-обед Исайи.
– Я в восторге от этого святотатства, – говорит Нико, снимая со сковороды вегетарианский пирог. Он берет одну из фигурок, которая завернута в носок с блестками. – Белому Иисусу идет багровый.
Огаст вносит свой взнос – алюминиевое блюдо, полное печенья из «Билли», – через порог и задумывается, не она ли причина, из-за которой две эти квартиры наконец-то объединяются. Банду технически впервые пригласили на этот обед, если не считать прошлый год, когда тусовка вылилась в коридор и Майла по пути на почту получила стриптиз от Бронкс-квин. Но на прошлой неделе Огаст ехала в служебном лифте «Попайс» вместе с Исайей и специально упомянула о том, что Уэс дуется после того, как его сестра опубликовала в «Инстаграме» фото с Седера Песаха без Уэса.
– Мы первые? – спрашивает Огаст.
Исайя бросает на нее взгляд через плечо.
– Ты когда-нибудь встречала пунктуальную драг-квин? Как думаешь, почему у нас обед в семь вечера?
– В этом есть резон, – говорит она. – Уэс сделал булочки.
– В этом нет ничего такого, – ворчит Уэс, проходя мимо нее на кухню.
– Скажи ему какие.
Следует тяжелая пауза, и она почти слышит, как у Уэса скрипят зубы.
– С апельсином, кардамоном и кленовым сиропом, – выплевывает он со всей яростью его крошечного тела.
– Вот черт, моя сестра принесет такие же, – говорит Исайя. Уэс выглядит расстроенным.
– Правда?
– Нет, тупица, она придет с пачкой чипсов и чем-нибудь запрещенным, как всегда, – говорит Исайя со счастливым смешком, и Уэс становится очаровательно розовым.
– Восхваляй и поджигай, – комментирует Майла, плюхаясь на диван.
Когда начинают появляться первые члены драг-семьи Исайи – Сара Тонин в свежем дневном драг-образе и группка людей двадцати с чем-то лет со сверкающим маникюром и очками в толстой оправе, скрывающими их сбритые брови, – музыка включается, а свет выключается. Огаст быстро понимает, что обедом это можно назвать с большой натяжкой: еда обеденная, да, и Исайя знакомит ее с монреальской квин, сорвавшейся прямо с гастрольного выступления с кучей денег и бутылкой, наполненной коктейлем. Но по большей части это вечеринка.
Квартира 6F – не единственные люди за пределами драг-семьи Исайи, которые приняли приглашение. Есть еще парень из винного магазина, работающий в утреннюю смену, владелец куриной закусочной, торчки из парка. Есть сестра Исайи, только сошедшая с поезда из Филадельфии, с фиолетовыми косичками длиной до талии и хлопковым шоппером на плече. Каждый сотрудник «Попайс» оказывается в квартире в ту же секунду, как у него заканчивается смена, и передает по кругу коробки с наггетсами. Огаст узнает парня, который пускает их в служебный лифт, – на нем до сих пор висит бейджик «ГРЕГОРИ», с которого стерлась половина букв, так что теперь там написано «РЕГ РИ».
Вечеринка наполняется и наполняется людьми, Огаст жмется на кухне между Исайей и Уэсом, при этом первый старается приветствовать каждого человека, входящего в дверь, а последний притворяется, что не смотрит, как тот это делает.
– Подождите, о господи, – внезапно говорит Исайя, таращась на дверь. – Это... Джейд, Джейд, это Вера Гарри? Боже мой, я никогда не видел ее не в драг-образе, ты был прав, сволочь! – Он поворачивается к ним, показывая через всю комнату на невероятно горячего и щетинистого парня, который вошел в квартиру. Он выглядит так, словно переместился в гостиную Исайи прямо из телесериала. Уэс тут же начинает на него пялиться. – Это новая квин, переехала в прошлом месяце из Лос-Анджелеса, все только о ней и говорили. Она какая-то безумная квин-каскадерша, но не в драг-образе она просто отпад. Лучшее, что случалось с четверговыми вечерами.
– Для четверговых вечеров это отстой, – бормочет Уэс, но Исайя уже скрылся в толпе.
– Ух, – говорит Огаст, – ты ревнуешь.
– Ого, офигеть, как ты догадалась? Тебе дадут за это премию «Пибоди» , – парирует Уэс. – Где кег? Мне сказали, тут будет кег.
Шумные минуты проносятся мимо в путанице сверкающих век и составленного Исайей плей-листа – он только что переключился с «Личного Иисуса» Depeche Mode на «Веру» Джорджа Майкла – и Огаст похищает печенье, которое она принесла, с подноса, когда кто-то ставит рядом блюдо с сырными булочками и говорит:
– Черт, я чуть не принес то же самое. Было бы неловко.
Огаст поднимает взгляд и видит Уинфилда в шелковой рубашке, с принтом из мультяшных рыбок, и с собранными в пучок на макушке косичками. Рядом с ним стоит Люси, которая, похоже, в то время, когда она не в униформе «Билли», любит носить ужасно крошечные черные платья и ботинки на шнуровке. Она больше похожа на девушку из фильма про наемных убийц, чем на менеджера блинной забегаловки. Огаст таращится на них.
– Вы... Что вы тут делаете? Вы знаете Исайю?
– Я знаю Энни, – говорит Уинфилд. – Она не сразу втянула меня в драг, но достаточно просидела со мной у стойки, чтобы убедить меня в том, что я должен попробовать.
Что?
– Ты... ты занимаешься драгом? Но ты никогда не говорил... и ты не... – Огаст перебирает полдесятка способов закончить это предложение, прежде чем красноречиво останавливается на: – У тебя же борода.
– Что, ты никогда не встречала пансексуальную драг-квин с бородой? – Он смеется, и Огаст только тогда замечает: Уинфилд и Люси держатся за руки. Что, ради всего святого, происходит на пасхальном драг-обеде?
– Я... ты... вы?..
– Мм-хмм, – счастливо мычит Уинфилд.
– Хоть шокировать тебя весело, – говорит Люси, – на работе никто не знает. Расскажешь, и я сломаю тебе руку.
– Господи. Ладно. Вы... – У Огаст сейчас взорвется мозг. Она смотрит на Уинфилда и ахает. – Мать твою, вот почему ты так хорошо знаешь чешский.
Уинфилд смеется, и они исчезают так же быстро, как появились, и это... мило, думает Огаст. Они вместе. Как Исайя и Уэс или Майла и Нико – в этом есть странный смысл. И Люси – она выглядела счастливой, даже любящей, что невероятно, потому что Огаст думала, что она сделана из того, чем в «Билли» оттирают стоки в полу. Эмоционально-стальная мочалка.
Около чаши с пуншем разговор переключился на то, какие у всех семейные пасхальные традиции. Огаст заново наполняет свой стакан, пока Исайя спрашивает Майлу:
– А что насчет тебя?
– Мои родители – хиппи-агностики, поэтому мы никогда не праздновали. Я вполне уверена, что это единственное, что не нравится во мне родителям Нико, – мое безбожное воспитание, – говорит она, закатывая глаза, и Нико смеется, обнимая ее за плечи. – В моем детстве нашим большим апрельским праздником был традиционный китайский день поминовения усопших, но мои бабушки, дедушки, прабабушки и прадедушки отказываются умирать, поэтому мы просто сжигаем каждый год бумажный «Феррари» ради моего двоюродного деда, который был влюблен в свою машину.
– Мои родители всегда заставляли нас ходить на пасхальную службу, – встревает Нико. – Они безнадежные католики.
– О, офигеть, – радостно говорит Исайя. – Мой папаша – пастор. Мама руководит хором. Наши родители когда-нибудь должны собраться вместе за кровью Христа. Только у меня они методисты, поэтому это будет виноградный сок.
– Твои тоже воют и скрежещут зубами из-за того, что их блудный сын не приезжает домой на Пасху?
– Я сказал им утром, что ходил на службу, – говорит Исайя, подмигивая. – Позвонил им по видеозвонку весь потный, чтобы точно их убедить.
Уэс, который сидит на столешнице, наблюдая за разговором со слабым интересом, говорит:
– Огаст, ты же вроде миллион лет ходила в католическую школу? Твоя семья тоже возбуждается от Иисуса?
– В другом смысле, – говорит она. – Я ходила не ради Иисуса. Государственные школы Луизианы безумно плохо финансировались, и моя мама хотела, чтобы я пошла в частную, поэтому я пошла, и мы всю мою жизнь были на мели. Очень прекрасное время. Одну из монашек уволили за то, что она продавала ученикам кокаин.
– Черт, – говорит Уэс. Он так и не нашел кег, но рядом с ним стоит упаковка с тридцатью банками светлого пива, и он выуживает одну. – Хочешь стрельнуть пива?
– Точно нет, – говорит Огаст и все равно берет пиво, которое протягивает Уэс. Она вытаскивает из джинсов карманный нож и передает его, а потом следует примеру Уэса и вставляет его в бок своей банки.
– Я до сих пор считаю, что это классный нож, – говорит Уэс, они открывают банки и делают глоток.
Когда людям уже приходится пить шоты в коридоре, Майла распахивает дверь 6F и кричит:
– Обувь снимать, растения не трогать! – И все разбредаются по обеим квартирам: драг-квины расположились на чемодане, фартуки «Попайс» упали в коридоре, Уэс распростерся на кухонном столе Исайи, как на картине эпохи Возрождения, Вера Гарри укачивает Нудлса в своих мускулистых руках. Майла достает пакет конфет, которые отправила ей мама на китайский Новый год, и начинает всем их раздавать. Канадская подруга Исайи топает мимо с коробкой вина на плечах и во всю силу поет «боооольше Фрэээнзииии» на мотив гимна Канады.
В какой-то момент Огаст осознает, что ее телефон настойчиво сигналит в кармане. Когда она вытаскивает его, то видит, что у нее набралось столько сообщений, что они заполнили весь экран. Она сглатывает до неловкого довольный звук и пытается выдать его за отрыжку.
– Кто взрывает твой телефон, смурфик? – говорит Майла, как будто сама не знает. Огаст наклоняет телефон, чтобы было видно Майле, и чувствует на себе ее вес, когда она наклоняется так близко, что Огаст ощущает запах апельсинового лосьона, который она наносит после душа.
Привет, мне очень скучно. – Джейн
Привет, Огаст! – Джейн
Ты получила сообщения? – Джейн
Аууууу? – Джейн Су, поезд «Кью», Бруклин, Нью-Йорк
– О, она уже научилась дублировать текст, – говорит Майла. – Она считает, что надо подписывать сообщения, как письма?
– Наверно, я забыла про эту часть, когда показывала ей, как пользоваться телефоном.
– Это так мило, – говорит Майла. – Ты такая милая.
– Я не милая, – говорит Огаст, хмурясь. – Я... я колючая. Как кактус.
– Ох, Огаст, – говорит Майла. У нее очень громкий голос. Она совсем пьяная. Огаст совсем пьяная, понимает она, потому что она не перестает смотреть на Майлу и думать, какие классные у нее тени, и какая она красивая, и какое это безумие, что она вообще хочет дружить с Огаст. Майла берет ее за подбородок одной рукой, сжимая так, что у нее выпячиваются губы, как у рыбы. – Ты пирожное. Ты капкейк. Ты клубочек. Ты... ты маленькая сахарная тыковка.
– Я зубчик чеснока, – говорит Огаст. – Жгучий. Под пятьюдесятью слоями.
– И лучшая часть любого блюда.
– Фу.
– Нам надо ей позвонить.
– Что?
– Да, ну же, давай позвоним ей!
Это происходит как в тумане – Огаст не знает, согласилась ли она и зачем, но ее телефон в руке, и на нем идет звонок, и...
– Огаст?
– Джейн?
– Ты звонишь мне с концерта? – Джейн пытается перекричать «Новое отношение» Патти ЛаБелль, орущую из чьего-то блютус-динамика. – Где ты?
– Пасхальный обед! – кричит в ответ Огаст.
– Слушай, я знаю, что не очень-то дружу со временем, но я почти уверена, что сейчас поздновато для обеда.
– Ты что, теперь следуешь правилам?
– Ну нет, – говорит Джейн, тут же обидевшись. – Если тебя заботит, во сколько обед, то ты коп.
Она переняла это от Майлы, которой Огаст в итоге разрешила встретиться с Джейн еще раз и которая любит говорить о том, как все что угодно – оплата аренды вовремя, покупка рогалика с корицей и изюмом – делает тебя копом. Огаст улыбается при мысли о том, что ее друзья влияют на Джейн, что у нее есть друзья, что у нее есть тот, на кого могут влиять ее друзья. Она так сильно хочет, чтобы Джейн была рядом, что сует телефон в карман у сердца и начинает носить Джейн по вечеринке.
Это один из таких вечеров. Не то чтобы у Огаст уже были такие вечера – точно не такие, в которых она принимала непосредственное участие. Она ходила на вечеринки, но она не особый любитель выпить или покурить и уж точно не ослепительный собеседник. Она больше наблюдала за ними, как какой-то антрополог по домашним вечеринкам, и никогда не понимала, как люди могут так легко устанавливать и разрывать связи и разговоры, переключаться между настроениями и стилями речи.
Но она обнаруживает, что втянута в спор о поджаренном сэндвиче с сыром в одной группе («Как только ты кладешь туда какой-то белок, кроме бекона, эта хрень официально расплавлена», – высказывает свое мнение Джейн из кармана) и в почти беззаконную алкогольную игру в другой («Я не бросала коктейль Молотова ни разу в жизни», – говорит Джейн). В первый раз она не думает о том, чтобы сохранять бдительность на случай угрозы. Это люди, которых Исайя знает и которым доверяет, а Огаст знает Исайю и доверяет ему.
И рядом с ней Джейн, от чего она в охрененном восторге. С ней все легче, с ней она смелее. Джейн у нее в кармане. Карманная Джейн.
Она обнаруживает, что зажата между Люси и Уинфилдом, обсуждающими посетителей «Билли», перекрикивая музыку. Потом она обменивается шутками с парнем из винного магазина и смеется так сильно, что проливает свой напиток, а сестра Исайи при этом кричит:
– Не то чтобы все слетели с катушек, но я только что видела, как кто-то смешивал шнапс с соком, а еще кто-то сидит в ванне и раздает грибочки.
А потом каким-то образом она оказывается рядом с Нико, который не замолкает об экзистенциальном ужасе той ситуации, когда ты молодой и живешь во время изменения климата, и вертит нить разговора вокруг пальца, как волшебник. До нее доходит, как это иногда бывает, когда ты настолько пьян, что забываешь контекст, который выстроил твой мозг, чтобы понять: Нико – экстрасенс. Она дружит с самим экстрасенсом и верит ему.
– Можно задать тебе личный вопрос? – говорит ему Огаст, когда группа рассасывается, и слышит, как дрожит ее голос.
– Мне отключиться? – говорит Джейн из кармана.
– Неееет, – говорит Огаст в телефон.
Нико смотрит на нее поверх своего напитка.
– Валяй.
– Когда ты понял?
– Что я транс?
Огаст моргает на него.
– Нет. Что ты экстрасенс.
– А, – говорит Нико. Он качает головой, и клык, свисающий с его уха, качается. – Когда кто-то задает мне личный вопрос, он всегда про транссексуальность. Это в самом низу списка интересных вещей обо мне. Но забавно, что ответ тот же. Я просто всегда знал.
– Правда? – Огаст отдаленно думает о том, как постепенно натыкалась на осознание того, что она бисексуалка, о годах сбивающих с толку влюбленностей, которые она пыталась объяснить. Она не может представить, каково это – всегда знать о себе что-то такое огромное и никогда не ставить это под сомнение.
– Да. Я знал, что я мальчик, и я знал, что моя сестра – девочка, и я знал, что люди, которые жили в нашем доме до нас, развелись, потому что у жены был роман на стороне, – объясняет он. – Я даже не помню, чтобы признавался в своем самоощущении родителям или говорил, что вижу то, чего они не видят. Просто всегда все было так, как было.
– А твоя семья, они?..
– Да, – отвечает Нико. – Они крутые католики.
– Клево, – говорит голос Джейн.
– Очень клево, – соглашается Огаст, вставая и поправляя юбку. Она рада. Она бы ударила ножом любого, кто плохо относился к Нико, даже его родителей. Она тянет его за руку. – Пошли.
– Куда?
– Ты должен быть в моей команде в «катись-взрывай».
Из ниоткуда появляется потрепанное офисное кресло, и Уэс расчерчивает скотчем пол коридора, пока Майла стоит на столе и выкрикивает правила. На кухонном столе появляется ассортимент защитного снаряжения: два велосипедных шлема, сварочные очки Майлы, лыжная экипировка, которая, наверно, принадлежит Уэсу, одинокий наколенник. Огаст вешает лист бумаги на стену и просит Исайю помочь составить турнирную сетку – из двух пьяных мозгов получается один умный мозг – и все готово, кухня расчищена, подбадривающая толпа собрана у противоположных стен, игра начинается.
Огаст надевает шлем, и, когда Нико толкает ее кресло к коридору, она летит и кричит вместе с Джейн, греющей ей карман, без переживаний о том, сломает ли она что-то, единственная мысль в ее голове – это что ей двадцать три года. Ей двадцать три года, и она делает что-то совершенно дурацкое, и ей позволено делать совершенно дурацкие вещи, когда бы она ни захотела, а остальное сейчас не важно. Как она раньше это не поняла?
Оказывается, позволять себе веселиться – весело.
– Откуда постоянно исходит этот бестелесный голос? – говорит Исайя в перерыве между раундами, подкравшись к Огаст. Он надел вместо шлема меховую муфту.
– Это девушка Огаст, – отвечает Уэс слегка заплетающимся языком. – Она призрак.
– О боже, я знал, что здесь обитают призраки, – говорит Исайя. – Стойте, это та со спиритического сеанса? Она?..
В разговор встревает кто-то еще:
– Со спиритического сеанса?
– Призрак? – вклинивается Сара Тонин с верхушки холодильника.
– Она горячая? – спрашивает сестра Исайи.
– Она не моя девушка, – говорит Огаст, отмахиваясь от них. Она показывает на телефон, торчащий из ее переднего кармана. – И она не призрак, она просто на громкой связи.
– Бу, – говорит голос Джейн.
– Она всегда носит одно и то же, – говорит Уэс, возвращая на место кресло, у которого жалобно кренится одно колесико. – Как по мне, это по-призрачному.
– Если я когда-нибудь стану призраком, надеюсь, я смогу выбрать то, что буду проклят носить оставшуюся вечность, – говорит Исайя. – Как думаете, это то, что на тебе надето в момент смерти? Или есть какой-то загробный коллаж «Величайшие хиты», где ты можешь составить свой призрачный драг-образ?
– Если я смогу выбирать, то я хочу носить... – Майла на долгую секунду задумывается. Напиток стекает по ее руке. – Один из тех комбинезонов в конце «Маммы Мии». Я буду преследовать людей, но это всегда будет превращаться в музыкальный номер. Такую атмосферу я хочу привнести в загробную жизнь.
– Парчовый костюм, расстегнутый пиджак, без рубашки, – уверенно говорит Нико.
– Уэс, – кричит ему Майла, пока он забирается в кресло на колесиках, – что бы носил твой призрак?
Он надевает пару лыжных очков.
– Плед-халат, покрытый крошками от креветочных чипсов.
– Совсем как Тайни Тим [25], – замечает Исайя.
– Заткнись и толкни меня, дылда.
Исайя подчиняется, и турнир продолжается, но три раунда спустя он возвращается, улыбаясь широкой улыбкой с очаровательной щелью между двумя передними зубами. Он показывает на телефон Огаст.
– Как ее зовут?
– Джейн, – говорит Огаст.
– Джейн, – повторяет Исайя, наклоняясь к груди Огаст, чтобы крикнуть ей в телефон. – Джейн! Почему ты не на моей вечеринке?
– Потому что она из 1970-х, застрявшая в «Кью», и не может с него сойти, – отвечает Нико.
– Все так, как он сказал, – соглашается Джейн.
Исайя игнорирует их и продолжает кричать в сиськи Огаст.
– Джейн! Вечеринка еще не закончилась! Приходи!
– Боже, я бы с радостью, – говорит Джейн, – я целую вечность не была на хорошей вечеринке. И я почти уверена, что у меня скоро день рождения.
– День рождения? – говорит Исайя. – Ты же устроишь в честь него вечеринку, да? Я хочу прийти.
– Вряд ли, – говорит ему Джейн. – Я как бы... мои друзья как бы недоступны.
– Это такая херня. Боже мой. Нельзя не праздновать свой день рождения. – Исайя откидывается назад и обращается ко всем находящимся на вечеринке: – Эй! Слушайте все! Раз уж это моя вечеринка, я решаю, в честь чего она, и я решил, что это вечеринка в честь дня рождения Джейн!
– Я не знаю, кто такая Джейн, но ладно! – кричит кто-то.
– Ты скоро сюда придешь, Джейн?
– Я...
И, возможно, Исайя вспоминает сеанс, и, возможно, он верит тому, что здесь происходит, и, возможно, он видит паникующие взгляды, которыми обмениваются Огаст и Нико, или, возможно, он просто пьян. Но его ухмылка становится невероятно широкой, и он говорит:
– Подождите. Стойте. Пожалуйста, перелейте все свои напитки в контейнеры, мы возьмем их в метро!
Друзья Исайи не могут без игр – и во многих случаях они переходят одна в другую, – поэтому они стекаются вниз по лестнице на улицу, как через прорванную дамбу, с напитками в воздухе, халатами, накидками и фартуками, тянущимися за ними. Огаст, зажатую между Люси и Сарой Тонин, несет потоком к ее привычной станции.
– Кто из них он? – спрашивает Сара Люси.
Люси показывает на Уинфилда, который откидывает голову назад, смеется, сверкая блестками в бороде, и выглядит как душа компании. Она подавляет улыбку и говорит:
– Это он. – И Огаст смеется и очень сильно хочет знать, каково это – хвастаться своим человеком в другом конце толпы.
Потом они все вваливаются в поезд с Огаст во главе, которая показывает на Джейн и говорит Исайе:
– Это она, – и, наверно, она все-таки знает. Возможно, на самом деле она хочет быть чьим-то человеком в другом конце толпы.
– Ты привела ко мне вечеринку? – спрашивает Джейн, пока вагон заполняется. Кто-то уже включил Карли Рэй Джепсен.
– Технически Исайя привел к тебе вечеринку, – замечает Огаст.
Но Джейн оглядывает десятки людей в поезде, накрашенные ногти и визги смеха вдоль и поперек ее тихой ночи, и на Огаст, не Исайю, она смотрит, когда усмехается и говорит:
– Спасибо.
Кто-то воодружает на голову Джейн пластиковую корону, другой вкладывает ей в ладонь стакан, и она въезжает в эту ночь, сияя и чувствуя гордость, словно герой войны.
Пакет Майлы с конфетами опять начинает ходить по кругу – Огаст не может утверждать точно, но ей кажется, что кто-то засунул туда какую-то еду, – и в какой-то момент, может быть, после того как Исайя и канадская любительница Фрэнзии устраивают танцевальную дуэль, к Огаст приходит идея. Она уговаривает одну из драг-дочерей Исайи дать ей булавку, торчащую у той из мочки уха, и она возвращается к Джейн, хватаясь за ее плечи, чтобы удержать равновесие.
– Привет еще раз, – говорит Джейн, смотря, как Огаст прокалывает булавкой воротник ее кожаной куртки. – Что это?
– То, что делают в Новом Орлеане, – говорит Огаст, вытаскивая из кармана доллар и прицепляя его к груди Джейн. – Подумала, что ты можешь вспомнить.
– О... о да! – говорит Джейн. – Надо прицепить доллар к одежде человека в его день рождения, и, когда он куда-то идет...
– ...все, кто его видит, должны добавить доллар, – заканчивает Огаст, и свет счастливого узнавания в глазах Джейн такой яркий, что Огаст удивляет себя своей громкостью, когда кричит толпе: – Эй! Эй, новое правило вечеринки! Прицепляйте деньги к имениннице! Давайте, расскажите своим друзьям!
К тому времени, как поезд выезжает обратно в Бруклин, с поручней уже свисают люди, а к Джейн прицеплена булавкой целая стопка банкнот, и Огаст хочет делать то, что не хотела никогда. Она хочет говорить с людьми, перекрикивать разговоры. Она хочет танцевать. Она наблюдает за Уэсом, который медленно, осторожно приближается все ближе к Исайе, и поворачивается к Джейн, делая то же самое. Нико подскакивает к ним со своей полароидной камерой, делает снимок, и Огаст даже не хочет прятаться от объектива.
Джейн смотрит на нее через дождь конфетти, которое появилось из ниоткуда, и улыбается, Огаст не может контролировать свое тело. Она хочет взобраться на сиденье, поэтому она так и делает.
– Мне нравится быть выше тебя, – говорит она Джейн, жуя кусок кунжутно-арахисового козинака из конфетного пакета Майлы.
– Не знаю, – поддразнивает ее Джейн. – Мне кажется, тебе это не идет.
Огаст сглатывает. Она хочет сделать что-то дурацкое. Ей двадцать три года, и ей разрешено делать дурацкие вещи. Она касается шеи Джейн и говорит:
– Ты когда-нибудь целовалась с девушками, которые были выше тебя?
Джейн смотрит на нее.
– По-моему, нет.
– Очень жаль, – говорит Огаст. Она наклоняется вниз, так что Джейн приходится приподнять подбородок, чтобы удержать зрительный контакт, и обнаруживает, что ей очень нравится этот угол. – Нечего вспоминать.
– Да, – говорит Джейн. – Это был бы просто поцелуй ради поцелуя.
Огаст хорошо, а Джейн прекрасная. Надежная, неправдоподобная и не похожая ни на кого, кто встречался Огаст в ее жизни.
– Точно был бы.
– Ага. – Джейн накрывает ладонь Огаст своей, переплетая их пальцы. – И ты пьяна. Я не думаю...
– Я не настолько пьяна, – говорит Огаст. – Я счастлива.
Она подается вперед и позволяет себе поцеловать Джейн в губы.
На полсекунды поезд, вечеринка и все остальное существуют по ту сторону воздушного кармана. Они под землей, под водой, делятся дыханием. Огаст проводит большим пальцем за ухом Джейн, губы Джейн раскрываются, и...
Джейн резко отстраняется.
– Что это? – спрашивает она.
Огаст моргает.
– Это должен был быть поцелуй.
– Нет... это... твои губы. Они на вкус как арахис. И... кунжутная паста? Они на вкус как...
Она прижимает ладонь ко рту и отшатывается, широко раскрыв глаза, у Огаст сжимается все внутри. Она вспоминает что-то. Кого-то. Еще одну девушку, которая не Огаст.
– Ох, – наконец говорит Джейн. Кто-то врезается ей в плечо, танцуя, и она даже не замечает. – Ох, это... Бию.
– Кто такая Бию?
Джейн медленно опускает ладонь и говорит:
– Я.
Ступни Огаст ударяются о пол.
– Я Бию, – продолжает Джейн. Огаст слепо тянется вперед и хватается за куртку Джейн, наблюдая за ее лицом, держась за нее, пока она путешествует обратно в свои воспоминания. – Так меня зовут – так меня назвали родители. Су Бию. Я была самой старшей, мои сестры и я, мы... съедали весь фа сунг сонг еще до того, как заканчивалось празднование Нового года, поэтому мой папа прятал его на холодильник в банку для шитья, но я всегда знала, где он, и он всегда знал, что я его крала, потому что он чуял, как от меня пахнет... арахисом.
Огаст сильнее сжимает ткань куртки. Музыка продолжает играть. Она думает о штормовых приливах, о волнах и стенах воды и держится крепче, чувствует, как они надвигаются, прижимая ступни к полу.
– Его имя, Джейн, – говорит она, резко и поразительно протрезвев. – Скажи мне его имя.
– Байминг, – говорит она. – Моя мама – Маргарет. Они владеют... рестораном. В Чайнатауне.
– Здесь?
– Нет... нет. В Сан-Франциско. Вот я откуда. Мы жили над рестораном в маленькой квартире, и обои на кухне были зелено-золотыми, и мы с моими сестрами жили в одной комнате, и у нас... у нас была кошка. У нас была кошка, горшок с цветами у входной двери и фотографии рядом с телефоном.
– Ясно, – говорит Огаст. – Что еще ты помнишь?
– Кажется... – На ее лице появляется улыбка, благоговейная и отстраненная. – Кажется, я помню все.