7
ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ ГОРОДА НЬЮ-ЙОРК
Подано 17 апреля 1992 г.
Происшествие: В 17:15 17 апреля 1992 г. я, офицер Джейкоб Хэйли № 739, был направлен к станции метро «Таймс-сквер – 42-я улица». Марк Эдельштайн (д. р. 07.08.1954) сообщил, что белый мужчина средних лет ростом около 175 см ударил его в глаз кулаком в момент спора за место в купе поезда «Кью», едущго в направлении Бруклина. Он утверждает, что мужчина перед нападением выкрикнул в его адрес антисемитское оскорбление. Подозреваемый скрылся с места происшествия. Жертва утверждает, что пассажирка, азиатка примерно 25 лет, ростом около 170 см, заставила нападавшего сойти с поезда на станции «49-я улица». Пассажирка также отсутствовала на месте происшествия.
Телефон Огаст вибрирует в четверг в шесть утра из-за сообщения от Джейн.
Она перекатывается на бок, упираясь локтем в матрас, который за ночь сдулся наполовину, – ей нужно достать нормальную кровать. Три сообщения от мамы. Один пропущенный звонок и голосовое сообщение из «Билли». Красный значок уведомления, объявляющий о семнадцати непрочитанных письмах на ее учебной почте. Одно уведомление от банка: на ее счету осталось $23.02.
Обычно, когда хотя бы два таких уведомления накладываются друг на друга, у нее происходит часовой подпитываемый страхом нервный срыв, пока все не будет улажено, даже если ей для этого придется солгать или смошенничать.
Сообщения от матери гласят: «Привет, хотела узнать про тот документ, который я тебе отправила» и «Ты игнорируешь мои звонки, засранка?» и «Всегда скучаю по тебе, особенно когда на меня наваливается новая партия документов. У тебя всегда гораздо лучше получалось работать с ними».
Она справится с этим. Справится. Просто сделает это... завтра. Она открывает сообщение от Джейн.
Привет, Огаст, у меня кое-что новое – забегаловка с пельменями около Колумбус-парка. Я вроде ввязалась там в драку с поваром на раздаче. Не могу вспомнить год. Есть идеи? Спасибо, Джейн Су.
Джейн еще не поняла, что ей необязательно писать приветствие и ставить подпись, а Огаст не хватает духу указать на это.
P.S. Я до сих пор думаю о твоей шутке про Кеннеди. Очень смешно. Ты гений.
Огаст решила, что в своей демонстрации крайней зрелости и преданности в оказании помощи Джейн она будет притворяться, что поцелуй был несущественным. Он дал им информацию, которая была им нужна? Да. Она не могла заснуть всю ночь, думая о нем три с половиной часа? Да. Он что-то значил? Нет. Так что нет, она не сидит и не представляет, как Джейн бросает свою куртку на пол спальни Огаст и толкает ее на кровать, как они ломают кровать и вместе собирают ее... Боже, только не дурацкая фантазия про сборку кровати.
Нет, это было бы ужасно непрактично. А Огаст думает, когда тратит семь из своих последних долларов на контейнер с пельменями для Джейн, что она очень практична и все под полным контролем.
– Ты мой герой, – восторгается Джейн, когда Огаст заходит в «Кью» и протягивает ей пакет.
Она сегодня выглядит по-особенному ярко, нежась на солнце, светящем через окна. На прошлой неделе она рассказала Огаст, как благодарна, что по крайней мере застряла в поезде, который много ездит по земле, и это видно. Ее кожа светится золотисто-коричневым, что напоминает Огаст влажные летние дни в Байуотер – они обе это чувствовали, понимает Огаст. Вот это совпадение.
– Что-то вспоминается? – спрашивает Огаст, забираясь на сиденье рядом с ней. Она ставит кроссовки на край, подтягивая колени к груди.
– Дай мне секунду, – говорит Джейн, задумчиво жуя. – Боже, как вкусно.
– Можно мне?.. – Урчание желудка Огаст заканчивает предложение.
– Да, конечно, – говорит Джейн, поднимая пельмень на конце пластиковой вилки и открывая рот, чтобы показать Огаст, что ей надо сделать так же. Она открывает рот, и Джейн сует ей целый пельмень, смеется, когда Огаст с трудом жует, и вытирает соус с ее подбородка. – Ты должна съесть его за раз.
– Ты надо мной издеваешься, – говорит Огаст, еле проглатывая.
– Сама попросила! – говорит Джейн. – Я показываю тебе, как есть китайскую еду по-китайски! Я оказываю тебе любезность!
Огаст смеется, и... боже. Ей надо перестать представлять то, как их видят другие пассажиры, – как пару, смеющуюся над едой навынос, подкалывающую друг друга по пути в Манхэттен. На другом конце вагона есть пара, мужчина и женщина, обнимающие друг друга так, будто они пытаются слиться путем осмоса, и Огаст ненавидит ту часть в себе, которая хочет быть ими. Было бы так легко взять Джейн за руку. Но вместо этого она вытаскивает из сумки блокнот, а из волос – карандаш, который все утро удерживал неряшливую, наспех сделанную прическу.
– Дай знать, если ты что-то вспомнишь, – говорит Огаст, встряхивая волосами. Они падают ей на плечи, на спину, везде. Джейн смотрит, как она пытается с ними бороться, со странным выражением лица.
– Что? – спрашивает Джейн, не уловив суть вопроса.
– Ну, если ты что-то вспомнишь.
– А, – говорит она, моргая. – Да. То место около Колумбус-парка было моей любимой пельменной в городе – я ходила туда минимум один-два раза в неделю. Мне кажется, я много бывала в Чайнатауне, хоть и жила в Бруклине. Было легко просто сесть на «Кью» и доехать до Канала.
– Ясно, – говорит Огаст, делая запись.
– Но я облажалась. Я переспала с бывшей поварихи на раздаче, эта повариха узнала и врезала мне, когда я пришла туда в следующий раз, после этого я больше не могла туда ходить. Но, черт, оно того стоило.
Детективная сторона Огаст обдумывает следующий вопрос, но другая ее сторона, которая хочет дожить до завтра, его отклоняет.
– Понятно, – говорит Огаст, не поднимая взгляд от блокнота. – Пельменная в Чайнатауне. Их всего около... пяти миллионов.
– Прости, – говорит Джейн, возвращаясь к своему контейнеру с едой. – Ты можешь сузить список до тех, которые были открыты в 70-е.
– Конечно, если они еще не закрылись и у них есть старые данные о сотрудниках, то я, возможно, могла бы узнать имя той поварихи и, возможно, найти ее и, возможно, она что-то вспомнит. – Огаст откладывает карандаш, наконец-то смотрит на Джейн, которая таращится на нее с набитым пельменями ртом и ошарашенным взглядом – и молит бога, чтобы она смогла это пережить. – Или мы могли бы заставить тебя вспомнить имя этой девушки.
– Как нам это сделать? – говорит Джейн ртом, полным свинины и теста.
Огаст смотрит на ее набитые едой щеки, волнистые волосы и рвет свою мысленную заградительную ленту, говоря:
– Поцелуй меня.
Джейн хмыкает.
– Ты... – Джейн кашляет, не договорив. – Ты хочешь, чтобы я опять тебя поцеловала?
– Дело вот в чем, – отвечает Огаст. Она спокойна. Она абсолютно спокойна, просто работает над делом. Это ничего не значит. – Сейчас апрель. «Кью» закрывают в сентябре. У нас мало времени. А на днях – когда мы поцеловались – это сработало. Это многое помогло вспомнить. Поэтому, мне кажется...
– Тебе кажется, что, если ты меня поцелуешь, я вспомню эту девушку, как я вспомнила Дженни?
– Да. Так что. Давай... – Огаст вспоминает то, что они говорили в прошлый раз. – Сделаем это в исследовательских целях.
– Ладно, – говорит Джейн с нечитаемым выражением лица. – В исследовательских целях. – Она складывает еду обратно в пакет, и Огаст встает, перебрасывая волосы через плечо. Она сможет. Начни с того, что ты знаешь, и двигайся от этого. Огаст знает, что это сработает.
– Итак, – говорит Огаст, – скажи мне, что делать.
Секунда. Джейн смотрит на нее, нахмурив брови. А потом ее лицо разглаживается, и в углу рта, в том, где ямочка, появляется улыбка.
– Ладно, – говорит она и на несколько сантиметров раздвигает ноги, небрежно приглашая Огаст сесть. – Иди сюда.
Черт. Что ж, Огаст сама напросилась.
Огаст устраивается на бедре Джейн и просовывает свои ноги между ее, скользя подошвами по полу между кедами Джейн. Если честно, она не раз и даже не несколько раз представляла, какие у Джейн на ощупь бедра. Они сильные и твердые, крепче, чем кажутся, но у Огаст нет возможности что-либо почувствовать, потому что Джейн поднимает кончиками пальцев ее подбородок и заставляет на себя посмотреть.
– Так нормально? – спрашивает Джейн. Ее ладонь сжимает изгиб таза Огаст, удерживая ее на месте.
Огаст смотрит на Джейн, позволяя своему взгляду опуститься на ее губы. В этом и есть весь смысл. Это механика.
– Да. Ты так это помнишь?
– Почти, – говорит она. И еще: – Потяни меня за волосы.
Несколько звенящих секунд Огаст представляет, как растекается по полу поезда, словно призраки миллиона пролитых лимонадов и выроненных мороженых в рожке.
Полностью под контролем.
Она зарывается пальцами в короткие волосы Джейн, проводя ногтями по коже, прежде чем сжимает их в кулак и тянет.
– Так?
Джейн коротко выдыхает.
– Сильнее.
Огаст делает, как ей сказали, и Джейн издает еще стон, что Огаст считает хорошим знаком.
– Теперь... – говорит Джейн. Она смотрит на губы Огаст глазами, темными, как танцпол на панк-концерте. – Когда я тебя поцелую, укуси меня.
И не успевает Огаст спросить, что она имеет в виду, Джейн сокращает пространство между ними.
Поцелуй... на этот раз другой. Горячее – каким-то образом, хоть это и не по-настоящему. «Это не по-настоящему», – повторяет Огаст в своей голове, пытаясь притворяться, что есть что-то академическое в том, как раскрывается ее рот под напором губ Джейн, что-то по-научному беспристрастное в том, как она сильнее тянет Джейн за волосы и тонет в этом, позволяя Джейн впиться в нее.
Она вспоминает просьбу Джейн, сладкое и медленное как сироп «укуси», и она втягивает нижнюю губу Джейн, впиваясь в кожу зубами. Она слышит резкий вдох, чувствует, как ладонь Джейн сжимает ткань ее рубашки, и считает это прогрессом. Результатом. Она двигается так, как, ей кажется, двигалась бы девушка, которую помнит Джейн, старается дать ей воспоминание своим ртом – кусает сильнее, тянет за губу, проводит по ней языком.
Это длится всего лишь минуту-две, но кажется годом, потерянным в волосах Джейн, и в губах Джейн, и в прошлом Джейн, ладонях Джейн, сжимающих ее кудри, бедре Джейн, теплом и твердом под ней, Джейн на много часов, Джейн на много дней. Все несется подводным течением, а дело на поверхности, и Огаст тоже старается оставаться там.
Когда они отстраняются друг от друга, у Огаст погнуты и измазаны очки, и пожилая женщина неодобрительно смотрит на них через проход.
– У вас проблемы? – говорит Джейн, обнимая в охраняющем жесте Огаст за плечи.
Женщина ничего не говорит и возвращается к своей газете.
– Минся, – говорит Джейн, поворачиваясь к Огаст. – Так ее звали. Минся. Я повела ее к себе домой в Проспект-Хайтс на... Андерхилл-авеню. Это был дом из песчаника. Я жила на втором этаже. Это было мое первое жилье в Нью-Йорке.
Огаст записывает названия улицы, детской площадки напротив, ближайшего перекрестка и весь остаток дня запрашивает доступ к данным о собственниках каждого дома из песчаника в квартале, обзванивая их, пока не находит сына одного из домовладельцев, который помнит американку китайского происхождения, жившую на втором этаже, когда он был ребенком.
Поцелуй устанавливает: Джейн переехала в Нью-Йорк в феврале 1975-го.
И вот так это становится их новым занятием. Еда, песни, старые статьи и теперь поцелуи.
У них еще нет кое-какой критически важной информации – например, детство Джейн, или ее раздражающе неуловимое свидетельство о рождении, или событие, из-за которого Джейн изначально застряла, – но нельзя предугадать, какое воспоминание может вызвать цепную реакцию, ведущую к чему-то важному.
Поцелуи предназначены исключительно ради сбора данных. Огаст знает это. Огаст абсолютно четко, на 100 процентов это понимает. Она целует Джейн, но Джейн целует Дженни, Молли, Эйприл, Найаму, Марию, Бет, Мэри Фрэнсис, Минсю. Это не связано с ней и Джейн – никак.
– Поцелуй меня медленно, – говорит Джейн во вторник днем, ухмыляясь и соблазнительно закатывая рукава, и это тоже с ними не связано.
Они целуются под пятнистым солнечным светом на станции «Брайтон-Бич» с клубничным мороженым на языках, и Джейн вспоминает лето 1974-го, роман длиной в месяц с подругой по имени Симона, которая переехала на Вирджиния-Бич и кот которой напрочь отказывался оставлять их в кровати одних. Они целуются, нацепив вместе наушники Огаст, в которых играет Патти Смит, и Джейн вспоминает осень 1975-го, басистку по имени Элис, которая оставила пятна помады на ее шее в туалете клуба «Си-Би-Джи-Би». Они целуются в полночь в темном туннеле, и Джейн вспоминает канун Нового года в 1977-м и Мину, которая вытатуировала красную птицу на ее плече.
Огаст узнает не только это, но и то, что Джейн нравится целоваться всеми способами: как секрет, как драка, как леденец, как пожар. Она узнает, что Джейн может заставить ее вздохнуть и забыть собственное имя, пока все не сливается воедино, прошлое и настоящее, они вдвоем на манхэттенских балконах, и в сырых барах Нового Орлеана, и в кондитерском отделе мини-маркета в Лос-Анджелесе. Джейн целовалась с девушками в каждом уголке страны, и довольно скоро Огаст начинает казаться, что и она тоже.
Для исследовательских целей.
Не то чтобы Огаст занимается только поцелуями – еще она думает о поцелуях и прослеживает зацепки от поцелуев, когда у нее нет самих поцелуев. Прошло три недели с тех пор, как она отработала последнюю смену. Ей все-таки надо оплачивать аренду, и поэтому, чтобы предотвратить полное банкротство, она наконец-то звонит в «Билли», с кашлем и мольбой убеждает Люси включить ее в график.
– Боже милостливый, она жива, – говорит Уинфилд, изображая драматичный обморок на стойке, когда Огаст возвращается в бар.
– Ты же видел меня на прошлой неделе. – Огаст протискивается мимо него, чтобы отметить время прихода.
– Это была ты? – спрашивает Уинфилд, поднимаясь и начиная менять кофейный фильтр. – Или это была какая-то девушка, которая выглядела как ты, но не была прикована к постели неделями, как ты рассказывала Люси?
– В тот день я чувствовала себя лучше, – говорит Огаст. Она поворачивается и видит скептический взгляд Уинфилда. – Что? Ты хотел, чтобы «Билли» закрыли из-за того, что я заразила мононуклеозом посетителей за столами от номера пятнадцать до номера двадцать два?
– Мм-хмм. Ладно. Что ж. К слову об этом. Ты пропустила большую новость на прошлой неделе.
– Старая задница Джерри наконец-то уходит на пенсию?
– Нет, но теперь ему придется.
Огаст резко поворачивает голову.
– Что? Почему?
Уинфилд, не говоря ни слова, поворачивается и мычит несколько нот похоронного марша, направляясь к кухне, и Люси занимает его место за баром.
Она выглядит... не очень. Один из ее ногтей, обычно идеально покрытых акрилом, сломан, а волосы выпадают из гладко зачесанного конского хвоста. Она бросает на Огаст мимолетный взгляд, а потом ставит на барную стойку маленькую баночку.
– Если ты не болеешь, мне все равно, – говорит она и стучит пальцем по банке. – Если болеешь, съешь это. Три полные ложки. Тебе станет лучше.
Огаст косится на банку.
– Это?..
– Лук и мед. Старый рецепт. Просто съешь.
Даже в метре от бара чувствуется его смертельный запах, но Огаст не в том положении, чтобы перечить Люси, поэтому кладет банку себе в фартук и спрашивает:
– Что происходит? Что я пропустила?
Люси шмыгает носом, берет тряпку, опускает ее на пятно сиропа на столешнице и говорит:
– «Билли» закрывается.
Огаст, которая в это время совала горсть трубочек себе в карман, промахивается и разбрасывает их по всему полу.
– Что? Когда? Почему?
– Столько вопросов от человека, который не ходит на работу, – ворчит Люси.
– Я...
– Арендодатель удваивает плату в конце года, – говорит она. Она все еще трет столешницу, как будто ее это не волнует, но у нее смазана подводка, а ладони слегка дрожат. Она не очень хорошо это воспринимает. Огаст чувствует себя сволочью за то, что пропустила это. – «Билли» не потянет. Мы закрываемся в декабре.
– Это... «Билли» нельзя закрывать. – Мысль о том, что «Билли» закроют или, еще хуже, отправят по пути кучи закусочных и лавок в Новом Орлеане, которые Огаст любила посещать в детстве и которые потом переделали в «Айхоп» и дорогущие спортзалы, – это кощунство. Не здесь, не в месте, которое было открыто с 1976-го, не там, где нравилось Джейн. – А если он... он спрашивал, продаст ли ему арендодатель помещение?
– Да, – говорит Уинфилд, появляясь в окошке кухни, – но если у тебя нет ста тысяч вместо кредита, который банк отказывается выдавать Билли, то эта хрень через шесть-восемь месяцев станет баром органических соков.
– То есть все? – спрашивает Огаст. – Это просто конец?
– Так и работает джентрификация , да. – Уинфилд сует в окошко огромную тарелку панкейков. – Люси, это тебе. Огаст, похоже, стол номер шестнадцать готов уходить, тебе лучше туда подойти.
Когда Огаст заканчивает смену восемь часов спустя, она снова обнаруживает себя на «Кью», смотрящую на Джейн, которая, свернувшись калачиком, читает книгу. Она обменяла пару недель назад старые «Обители холмов» у какого-то фаната первых изданий и теперь читает потрепанного Джуди Блума. Она искренне его обожает. Для панка, которая умеет драться, она, похоже, все обожает искренне.
– Привет, Девушка С Кофе, – говорит Джейн, когда ее видит. – Что нового сегодня?
Огаст думает о «Билли». Джейн должна знать. Но она улыбается, а Огаст не хочет, чтобы она перестала улыбаться, поэтому решает ей не говорить. Не сегодня.
Возможно, это эгоистично, или, возможно, это ради Джейн. Становится сложнее определить.
Вместо этого Огаст садится рядом с ней и дает ей сэндвич, дважды обернутый в алюминиевую фольгу, чтобы желток, сироп и соус не вытекли.
– «Специальный Су», – говорит Огаст.
– Боже, – стонет Джейн. – Я так завидую, что ты можешь в любое время его есть.
Огаст тычет ее локтем в ребра.
– Ты целовала каких-нибудь девушек, работавших в «Билли»?
Джейн срывает кусок фольги с сверкающими глазами.
– Знаешь что? – говорит она. – Точно целовала.
– Простите, что вы сказали?
Кабинеты кураторов маленькие, втиснутые сбоку от лекционного зала. Женщина за стойкой подпиливает ногти. Грязный дождь нерешительно испытывает пределы старых окон, выглядящих так, как чувствует себя Огаст изнутри – кисло и с опаской к происходящему.
Куратор продолжает клацать по клавишам.
Вторая остановка оправдательного тура Огаст – выяснение, завалила ли она этот семестр. Как оказалось, нет, так как она смогла досдать два промежуточных зачета, которые она пропустила. Она ожидала, что ей придется пресмыкаться, ссылаться на какого-то умершего родственника или еще что-то, что угодно, но не это – распечатанный транскрипт на столе перед ней, в котором проставлено почти все, что нужно.
– Я удивлена, что вы не знали, – говорит она. – У вас прекрасный средний балл. Есть небольшое запоздание, конечно, но, раз вы вернулись в рабочее русло, все будет хорошо. Лучше, чем хорошо. Большинство студентов с такими успехами – особенно те, кто уже проучился столько лет, сколько вы... – На этой фразе она бросает взгляд на Огаст поверх своих очков в форме кошачьих глаз. – Ну, обычно студенты ломятся в мою чертову дверь весь семестр, спрашивая, когда им можно закончить учебу.
– То есть моя учеба... закончена?
– Почти, – говорит куратор. – У вас остался базовый курс и пара факультативов. Но вы можете окончить их осенью. – Она заканчивает печатать и поворачивает к Огаст. – Соберитесь в следующем месяце и через семестр сможете выпуститься.
Огаст несколько раз моргает.
– Выпуститься, то есть... покончить. С колледжем.
Она с сомнением косится на Огаст.
– Обычно люди рады это слышать.
Десять минут спустя Огаст стоит на улице под ветхим навесом, смотря на то, как ее транскрипт медленно увядает от влаги.
Она намеренно откладывала математику, оставаясь в тревожной подвешенности между новым кредитом на учебу и неминуемым толчком с карниза во взрослую жизнь. Видимо, это карниз. И толчок. Она чувствует себя мультяшным персонажем, зависшим в воздухе, смотрящим вниз на пустыню и джакузи, полное тротила, в ста пятидесяти метрах под ней.
Что, черт возьми, ей делать?
Она могла бы позвонить маме, но та жила только в одном месте, всегда хотела только одной вещи. Легко знать, кто ты, когда ты сделала выбор один раз и никогда не передумывала.
Везде, где она жила, Огаст казалось, что ее на самом деле там нет. Будто это все происходит во сне. Она идет по улице, и ей кажется, что она парит в нескольких сантиметрах над тротуаром, никогда не укореняясь. Она касается вещей, банки с сахаром в кофейне или столба дорожного знака, теплого от полуденного солнца, и кажется, будто она вообще ничего не касалась, будто она живет тут лишь концептуально. Она просто здесь, с развязанными шнурками, с растрепанными волосами, не представляет, куда идет, царапает себе колени и не истекает кровью.
И может быть поэтому, вместо того чтобы звонить своей маме или ползти домой к прямолинейной правде от Майлы или зашифрованному подбадриванию от Нико, она обнаруживает, что входит в «Кью». Хотя бы здесь она знает, где находится. Время, место, человек.
– Ты выглядишь так, словно увидела призрака, – говорит Джейн. Она играет плечами, направляя на Огаст пальцы, сложенные пистолетом. Она на прошлой неделе забрала у семиклассника бейсболку и сегодня надела ее задом наперед. Огаст отмечает себе, что в свободные тридцать минут между домашкой и изучением архивов надо об этом прокричать. – Дошло?
– Ты смешная.
Джейн строит рожу.
– Ладно, а теперь серьезно. Что с тобой?
– Я узнала, что я... – Она думает о своем транскрипте, неминуемом, мокром и сложенном в кармане ее плаща. – Я могу выпуститься в следующем семестре, если хочу.
– Ого, слушай, это же круто! – говорит она. – Ты уже вечность учишься!
– Да, вот именно, – говорит Огаст. – Вечность. То есть это единственное, что я умею делать.
– Это неправда, – говорит Джейн. – Ты умеешь делать кучу вещей.
– Я технически знаю, как выполнять некоторые задачи, – говорит ей Огаст, зажмуривая глаза. Та взрывная горячая ванна начинает казаться очень привлекательной. – Я не знаю, что значит иметь какую-то профессию – каждый день, как взрослый, который чем-то занимается. Это безумие, что у нас всех сначала есть смутное представление о том, что нам нравится делать, хобби, интересы, а потом однажды у всех появляется что-то, понимаешь? Они были просто людьми, а теперь они архитектор, банкир, юрист или... или серийный убийца, который делает украшения из человеческих зубов. Что-то. Чем они занимаются. Чем они являются. А что, если для меня нет ничего такого, Джейн, в смысле, что, если я никогда не хотела быть ничем, кроме как просто Огаст? Что, если мне только это и остается? Что, если «Билли» закроют и меня больше никто не наймет? Что, если я в итоге пойму, что для меня нет никакой мечты, или цели, или чего-то...
– Так, – говорит Джейн, перебивая ее. – Пойдем.
Когда Огаст открывает глаза, Джейн стоит перед ней, протянув руку.
– Пойдем.
– Куда? – говорит Огаст, но берется за нее. Ее тут же тянут к задней части вагона, и она спотыкается. – У меня тут вроде как нервный срыв.
– Да, вот именно, – говорит Джейн. Они у аварийного выхода, и Джейн тянется к дверной ручке.
– О боже, что ты делаешь?
– Я покажу тебе то, что люблю делать, когда чувствую, что вот-вот тут сорвусь, – говорит Джейн. – Все, что тебе нужно, – не отставать.
– Почему мне кажется, что я должна сейчас взять свою жизнь в руки?
– Потому что так надо, – говорит Джейн. Она подмигивает, как будто запечатывает судьбу Огаст поцелуем в конверт. – Но я обещаю, с тобой будет все в порядке. Ты мне доверяешь?
– Что? Что это за вопрос такой?
– Ты можешь выключить на секунду свой мозг и довериться?
Огаст открывает и закрывает рот.
– Наверно... наверно, могу попробовать.
– Этого мне хватит, – говорит Джейн и распахивает дверь.
Времени на то, чтобы паниковать из-за шума, ветра и движения, врывающихся через открытый проем, почти нет, потому что Джейн встает на крошечную платформу между поездами, таща потной ладонью Огаст за собой.
Это хаос – темнота туннеля, голубые и желтые вспышки фонарей поезда и мелькающие крепления стен, оглушающий грохот пролетающих мимо рельс, грязь и бетон, выскакивающие из-под них. Огаст совершает ужасную ошибку – смотрит вниз, и ей кажется, что ее сейчас стошнит.
– О боже, какого хрена? – говорит она, но не слышит собственного голоса.
Рельсы прямо тут. Один неверный шаг и несколько сантиметров воздуха между тем, чтобы остаться в живых, и тем, чтобы тебя соскребали с рельс. Это худшая идея, которую только можно придумать, а Джейн занимается этим веселья ради.
– Так ты чувствуешь себя живой, да? – кричит Джейн и, не успевает Огаст затащить их обеих обратно в вагон, перешагивает через зазор на платформу следующего вагона.
– Так я чувствую, что сейчас умру! – кричит в ответ Огаст.
– Это одно и то же!
Огаст хватается за вагон, прижавшись спиной к двери, впиваясь ногтями. Джейн берется за ручку следующей двери одной рукой, а другую протягивает Огаст.
– Давай! Ты можешь!
– Не могу, правда!
– Огаст, ты можешь!
– Не могу!
– Не смотри на рельсы! – кричит она. – Подними глаза, Лэндри!
Мозг Огаст кричит ей, чтобы она не делала этого, но она отрывает взгляд от рельсов и смотрит на вагон перед ней, крошечную платформу, Джейн, стоящую там с протянутой рукой, ветер, развевающий волосы вокруг ее лица.
Огаст внезапно осознает, что она впервые видит Джейн не в вагоне.
Это и заставляет ее сделать шаг. Потому что Огаст не занимается таким, но Джейн снаружи.
– О черт, – бормочет Огаст и берется за руку Джейн.
Она преодолевает зазор между вагонами за одно дыхание, один крик, застрявший у нее в горле, и вот ее ноги стоят на металле.
Она сделала это. Она перешагнула.
Огаст валится на грудь Джейн, и Джейн обхватывает ее за талию, как она сделала в тот день, когда выключился свет, в тот день, когда Огаст подумала, что у нее нет никаких шансов. Джейн смеется, и от истерического взрыва адреналина Огаст смеется тоже, пока ее плащ развевается вокруг них.
Это они. Две пары ног на куске металла. Две девушки посреди урагана, сносящего эту ветку. Она смотрит вверх на Джейн, а Джейн смотрит вниз на нее, и Огаст чувствует ее везде, даже в местах, которых она не касается, близко прижатая, пока мир ревет.
– Видишь? – говорит она. Но при этом она смотрит на губы Огаст. – Ты сделала это.
И Огаст кажется, пока она смотрит на нее, вздергивая подбородок, что здесь, в пространстве между вагонами метро, прямо на краю существования Джейн, именно то место, где Джейн наконец-то по-настоящему ее поцелует. Никакого притворства. Никаких воспоминаний. Просто потому, что она этого хочет. Ее пальцы сжимаются на талии Огаст, впиваясь в ткань ее плаща, и...
– Пошли, – говорит Джейн, распахивая дверь, и они вваливаются в следующий вагон.
Джейн тянет ее, почти перейдя на бег, мимо безразличных пассажиров, уворачиваясь от поручней и стоящих людей, пока они не доходят до следующей двери. Они перепрыгивают из одного вагона в следующий, из одной двери в другую, пока это не перестает быть таким пугающим, пока Огаст не начинает почти без колебаний брать ее за руку.
– Так, – говорит Джейн, когда они добираются до их седьмого перехода. – Ты первая.
Огаст поворачивается с распахнутыми глазами. Она на это не подписывалась.
– Что?
– Ты доверилась мне, так? – Огаст кивает. – А теперь доверься себе.
Огаст поворачивается к следующему вагону. Ее мозг выбирает этот момент, чтобы напомнить ей, что в 2016 году от несчастных случаев в метро погибло сорок восемь человек. Она не считает, что сможет сделать это без Джейн, стоящей там, чтобы ее поймать, если она оступится, и она совсем не заинтересована в том, чтобы войти в историю как причина задержки «Кью», пока кто-то вызывает медэксперта.
Но она доверилась Джейн. Она доверилась Джейн, и ее времени на этом поезде, и этой самодовольной ухмылке и решила, что будет в безопасности. Почему она не может поступить так же с собой? Она изучила этот поезд вдоль и поперек. «Кью» – дом, а Огаст – девушка с ножом, разбирающая его остановки одну за другой. Она ни во что не верит. Но она может поверить в это.
Она делает шаг.
– Да, черт возьми! – кричит Джейн сзади, когда она делает это. Джейн не дожидается руки Огаст и перепрыгивает на платформу. – Умница!
Джейн открывает дверь и, оказавшись на другой стороне, Огаст падает на ближайшее сиденье.
– Офигеть, – говорит Огаст, тяжело дыша. – Офигеть, поверить не могу, что я это сделала.
Джейн прислоняется к поручню, чтобы перевести дыхание.
– Ты это сделала. И этому ты должна довериться. Потому что у тебя есть то, что тебе нужно. И иногда вселенная тебе помогает.
Огаст делает вдох, выдох. Она смотрит на Джейн, которая в сорока пяти годах от того, где она должна быть, и да, наверно, в какой-то степени вселенная правда ей помогает.
– Итак, – говорит Джейн, – давай сведем все к одной вещи. Что пугает тебя больше всего?
Огаст обдумывает это, пока ее дыхание выравнивается.
– Я... – пробует она. – Я не знаю, кто я.
Джейн фыркает, поднимая бровь.
– Что ж, тогда нас, мать твою, таких двое.
– Да, но...
– Хватит, ладно? Давай притворимся на пять минут, что все остальное не важно, и я – это я, а ты – это ты, и мы сидим в этом поезде и во всем разбираемся. Ты можешь это сделать?
Огаст стискивает зубы.
– Да.
– Ладно, – говорит Джейн. – А теперь послушай меня.
Она садится на корточки перед Огаст, упираясь ладонями в колени Огаст и заставляя посмотреть ей в глаза.
– Никто из нас не знает точно, кто мы, и знаешь что? Это ни хрена ничего не означает. Видит бог, я не знаю, но я найду, как узнать. – Она гладит большим пальцем коленную чашечку Огаст, нежно нажимая на мягкую часть под бедром. – Ну... в общем, я встречалась с одной девушкой, которая была художницей. И она занималась фигурным рисованием: она сначала рисовала вокруг человека негативное пространство, а потом заполняла человека. И я стараюсь также на это смотреть. Может, я и не знаю, что меня заполняет, но я могу смотреть на пространство вокруг того места, где я сижу в этом мире, на то, что создает его форму, и я могу следить за тем, из чего оно сделано, хорошее ли оно, причиняет ли оно кому-то боль, делает ли людей счастливыми, делает ли меня счастливой. И на данный момент этого достаточно.
Джейн смотрит на нее так, как будто говорит это искренне, как будто она ездила по этим рельсам все это время с этой надеждой. Она борец, бегунья, бунтовщица, а здесь она не может быть такой, поэтому бегает между вагонами, чтобы что-то почувствовать. Если она может быть тут, и жить с этим, и довольствоваться тем, что у нее есть, то она наверняка знает, о чем говорит.
– Черт, – говорит Огаст. – У тебя хорошо получается.
Джейн широко улыбается.
– Слушай, я была лесбиянкой в 70-е. Я могу справиться с чрезвычайными ситуациями.
– Боже, – стонет Огаст, пока Джейн тоже садится на сиденье. – Поверить не могу, что заставила тебя вытаскивать меня из экзистенциального кризиса.
Джейн наклоняет голову и смотрит на нее. У нее есть способность переключаться время от времени между женскими и мужскими чертами с легкой разницей в том, как она держит подбородок, или в положении ее губ. Прямо сейчас она самая красивая девушка, которую Огаст только видела.
– Заткнись, – говорит Джейн. – Ты тратишь жизнь на то, что ездишь на метро, чтобы помочь незнакомке, не имея подтверждения того, что ей можно помочь. Позволь мне тоже сделать что-то для тебя.
Огаст выдыхает и удивляется, насколько Джейн близко, когда воздух колеблет кончики ее волос.
Джейн продолжает на нее смотреть, и Огаст может поклясться, что видит, что-то в ее взгляде, как воспоминание, когда она думает о Минсе, или Дженни, или одной из других девушек, но на этот раз что-то новое, другое. Что-то хрупкое, как искра, и только для Огаст. Это то же ощущение, как и на платформе, – может быть, на этот раз настоящее.
Огаст должно быть все равно. Она не должна этого хотеть. Но то, как ее сердце заходится в новом ритме, показывает, что она все равно, черт побери, этого хочет.
– Ты не чужая, – говорит Огаст в эти несколько сантиметров между ними.
– Да, ты права, – соглашается Джейн. – Мы точно друг другу не чужие. – Она откидывается назад, заводит руки за голову, отворачивая лицо от Огаст, и говорит: – Я думаю, ты моя лучшая подруга, да?
Поезд заезжает на новую станцию, и Огаст сжимает зубы.
Подруга.
– Да, – говорит Огаст. – Да, наверно, так.
– И ты вернешь меня туда, где я должна быть, – продолжает Джейн, улыбаясь. Улыбаясь при мысли о том, чтобы вернуться в тысяча девятьсот семьдесят какой-то и больше никогда не увидеть Огаст. – Потому что ты гений.
Поезд дрожит и со стоном останавливается.
– Да, – говорит Огаст и выдавливает улыбку.
– Что вы делаете в исследовательских целях? – спрашивает Майла. Сложно уловить вопрос, когда у нее между зубами зажата отвертка, но до Огаст доходит суть.
У Майлы есть свой кабинет в задней части «Ривайнд» с полками, полными печатных машинок, старых радиоприемников и рабочим местом, заваленным запчастями. Она сказала Огаст, что получила работу, когда в середине своего последнего семестра в Колумбии вошла сюда и вытащила из рук владельца плоскогубцы, чтобы перенастроить проигрыватель из 1940-х. Она фанатка старья, как она всегда о себе говорит, и это было как раз кстати. Она явно хороша в своей работе – настолько, что ее шеф позволяет ей украшать свое рабочее место самодельной вышивкой, которая гласит: «ЭНЕРГИЯ БОЛЬШОГО ЧЛЕНА НЕ ЗАВИСИТ ОТ ПОЛА».
Она смотрит на Огаст через гигантское увеличительное стекло, установленное на ее столе, так что рот и нос у нее нормального размера, а глаза размером с обеденные тарелки. Огаст старается не смеяться.
– Целуемся, ясно? Мы целовались...
– В поезде?
– Не думай, что Нико не рассказал мне о том разе под коробкой от пиццы после Дня благодарения в прошлом году.
– Так, это был праздник.
– В общем, – продолжает Огаст, – я начала говорить, что воспоминания о поцелуях и девушках, к которым она что-то чувствовала, очень ей помогают, и лучший для нее способ их вспомнить – воссоздать их. – Гримаса, которую строит Майла, увеличивается линзой раз в десять и искажается так, что становится похожа на осуждающего Дали. – Не надо делать такое лицо, ладно? Я знаю, что это плохая идея.
– Ну, тебе как будто нравится, когда тебя психологически пытают, – говорит Майла, наконец-то садясь, из-за чего пропорции ее лица возвращаются к норме. – Стой, так и есть? Потому что, черт возьми... ладно.
– Нет, в этом и суть, – говорит Огаст. – Я должна перестать. Я не могу больше этим заниматься. Это... это меня убивает. Поэтому я и пришла сюда: у меня есть идея, чем можно было бы это заменить.
– И что это?
– Радио, – говорит Огаст. – Она очень любит музыку. Она сказала, что не хочет использовать «Спотифай» или подобные приложения, но, возможно, случайные песни на радио помогут ей что-то вспомнить. Я хотела узнать, есть ли у вас какие-нибудь портативные радиоприемники.
Майла отодвигается от стола, складывая руки на груди и изучая свои владения разобранных кассовых аппаратов и деталей музыкальных автоматов, словно стимпанковый Тони Старк в кожаной юбке.
– У нас может быть что-то на складе.
– И, – говорит Огаст, следуя за ней к складской комнате в задней части магазина, – я видела, как Джейн вышла за пределы поезда.
Майла резко поворачивает голову.
– Она сошла с поезда, а ты начала рассказ с поцелуев? Боже, ты самая бесполезная бисексуалка, которую я встречала за всю свою чертову жизнь.
– Она не сошла с него, она была за пределами него, – поясняет Огаст. – Она может ходить между вагонами.
– То есть она застряла не в поезде, а на ветке, – подводит итог Майла, отпирая дверь склада. – Будем знать.
Пятнадцать минут спустя Огаст уходит с портативным радиоприемником и напоминанием от Майлы купить батарейки, и когда она отдает его Джейн, то видит, как ее лицо озаряется так, будто Рождество наступило раньше. Отчасти из-за этого, она должна признаться, его и купила. Другая причина проявляется быстро.
– Есть одна вещь, которую я пытаюсь вспомнить, – говорит Джейн. – Из Лос-Анджелеса. Там был фургончик с тако и кола с лаймом, и песня «Слай энд зе Фэмили Стоун»... и девушка. – Она смотрит на Огаст. И Огаст могла бы – она могла бы сойти с поезда и вернуться с долькой лайма и поцелуем, она даже хочет так сделать, но вспоминает, как Джейн говорила о том, чтобы выбраться отсюда, как она улыбнулась при мысли о том, чтобы уйти.
– О боже, – говорит Огаст. – Это... это похоже на хорошую зацепку, но я... я должна идти на работу. У меня сегодня двойная смена, понимаешь, нужны деньги, так что... вот. – Она берет сумку, высматривая на табло следующую станцию. Даже не близко к работе. – Попробуй радио. Может, найдешь станцию с фанком. Должно помочь.
– А, – говорит Джейн, крутя ручку, – ладно. Да, хорошая идея.
И Огаст вылетает из поезда с волной людей, как только открываются двери.
Ей кажется – она даже уверена, – что нашла решение своей проблемы. Радио. Теперь все должно быть нормально.
Все начинается в субботу утром, когда Джейн пишет: «Огаст, включи радио на 90.9 FM. Спасибо, Джейн».
Естественно, у Огаст нет радио. И Джейн никогда бы не пришло в голову, что у Огаст нет радио. А если бы и было, она сейчас наконец-то на прогулке, сидит у воды в Проспект-Парке, смотрит, как утки дерутся из-за крошек пиццы, а торчки передают друг другу косяк под беседкой. Она могла бы быть в поезде с Джейн, но Нико лично собрал ей сэндвич и настоял на том, чтобы она воспользовалась свободным субботним утром, чтобы «пересобраться», «впитать другие энергии» и «попробовать этот сыр "Хаварти", который я купил на рынке на прошлой неделе, он очень специфичный».
Но требуется всего минута, чтобы скачать приложение с радио, и Огаст находит нужную станцию. Парень сухо зачитывает программу на следующие шесть часов, поэтому она пишет: «Хорошо, что дальше?»
«Просто подожди», – отвечает Джейн. «Я вспомнила еще одну песню, поэтому позвонила и попросила ее поставить».
Парень за микрофоном переключает передачу и говорит:
– А теперь запрос от девушки из Бруклина, которая хочет послушать немного олд-скульного панка, это «Любовники» от «Ранэвэйс».
Огаст откидывается назад на скамейке, звучат резкая гитара и колотящиеся ударные. Ее телефон вибрирует.
«Сегодня я вспомнила, что встречалась с девушкой в Испанском Гарлеме, которой нравилось получать куни под этот альбом! ХОХО, Джейн».
Огаст давится сэндвичем.
Это становится новым ритуалом – Джейн пишет Огаст днем и ночью: «Привет! Включи радио! С любовью, Джейн». И через несколько минут начинается песня, которую она заказала. К счастью, после первой больше почти нет песен, под которые она отлизывала девушкам.
Иногда это песни, которые Джейн только что вспомнила и захотела послушать. Однажды это «Война» Эдвина Старра, и она восторженно рассказывает Огаст о вьетнамском протесте в 75-м, где она сломала палец в драке с каким-то старым расистом, пока эта песня ревела из динамиков, и о том, как кучка парней, которые тусовались на Мотт-стрит, ходили с кофейной банкой, чтобы собрать деньги и правильно его срастить.
Но иногда это песня, которую она любит или хочет, чтобы услышала Огаст, песня с задворок ее разума или из вороха ее кассет. Майкл Болтон, хрипящий «Проводник души», или Джэм Мастер Джэй, выплевывающий «Ты заболеешь». Не важно. 90.9 поставят это, и Огаст послушает, только чтобы ощутить то, что называют «под одной луной», когда Джейн слушает то же самое в то же время, пока едет через Манхэттенский мост.
И внезапно Огаст так же привязывается к радио, как и Джейн. Если честно, это охренеть как неудобно. Она занята переживаниями по поводу того, что будет с Люси, Уинфилдом и Джерри, когда «Билли» закроют. Ей надо садиться на поезда, работать смены, догонять учебу и в одно воскресенье отвечать на объявление в «Крэйгслисте» с другого конца Бруклина.
– Пожалуйста, Уэс, – молит Огаст. У него выходной, поэтому он уже не спит, хотя заката еще не было, и пользуется своими дневными часами, чтобы рисовать на диване и стрелять в Огаст обиженными взглядами через всю квартиру. Для человека, который столь решительно настроен никогда не выражать эмоции, он может быть ужасно драматичным.
– Прости, как именно, по-твоему, мы должны притащить домой стол и целую кровать из гребаного Грейвсенда?
– Это письменный стол и односпальный матрас, – говорит ему Огаст. – Мы можем провезти их в метро.
– Я не буду тем засранцем, который везет в метро матрас.
– Люди постоянно везут в метро немыслимые вещи! Я была в «Кью» на прошлой неделе, и у кого-то было целое кресло! С держателями для стаканов, Уэс.
– Да, и этот человек был засранцем. Ты не так долго прожила в Нью-Йорке, чтобы заслужить право безнаказанно быть засранкой. Ты еще в туристической зоне.
– Я не турист. Вчера на мой ботинок забралась крыса, и я ничего не сделала. Турист смог бы так?
Уэс закатывает глаза и садится, смахивая с лица свисающую виноградную лозу.
– Я вообще-то думал, что тебе нравится минимализм.
– Нравился, – говорит Огаст. Она снимает очки, чтобы протереть их, надеясь, что размытая фигура Уэса не догадается, что это для того, чтобы не видеть чье-то лицо, когда говоришь что-то личное. – Но это было до того, как я нашла, куда стоит класть вещи.
Уэс молчит, потом вздыхает, кладя альбом на чемодан.
Он сжимает зубы.
– У Исайи есть машина.
Два часа спустя они возвращаются обратно во Флэтбуш, пока Огаст втиснута, как в тетрисе, на заднее сиденье вместе со своим новым шатким письменным столом, а односпальный матрас привязан к крыше «Фольксвагена Гольф» Исайи.
Исайя рассказывает про свою дневную работу, про инстаграмных блогеров, спрашивающих, могут ли они списать по налогам сделанные вручную короны из орхидей, и Уэс смеется – так, что у него закрыты глаза, откинута назад голова, сморщен нос. Огаст знает, что пялится. Она никогда, ни разу с того момента, как въехала, не слышала от Уэса больше, чем саркастичное хмыканье.
– У тебя там все хорошо? – спрашивает Исайя, глядя в зеркало заднего вида. Огаст вытаскивает телефон, притворяясь, что не следит за их разговором. – Хватает места для ног?
– Переживу, – говорит Огаст. – Еще раз спасибо. Ты спас мне жизнь.
– Без проблем, – говорит он. – Бывало и хуже, когда я помогал Уэсу. У него двуспальная кровать. Ее было охрененно сложно перевозить.
– Ты помогал Уэсу перевозить кровать?
– Я... – начинает Уэс.
– Она очень стильная, – продолжает Исайя. – Березовое изголовье, сочетается с его комодом. Может, он больше и не богатый парниша, но у него еще остался буржуйский вкус.
– Это не...
– Ты видел изнутри спальню Уэса? – перебивает Огаст. – Даже я не видела изнутри спальню Уэса, а я живу через стену от него.
– Да, она симпатичная! Ты ждешь, что она будет похожа на нору хоббита, но там очень мило.
– Нору хоббита? – шипит Уэс. Он хочет выглядеть возмущенным, но его рот невольно расплывается в улыбке.
О боже. Он влюблен.
У Огаст вибрирует телефон. Это Джейн, велит ей включить радио.
– Слушайте, – говорит она. – Вы не против включить радио?
– Боже, пожалуйста, – говорит Исайя, вытаскивая провод из телефона Уэса. – Если я прослушаю «Бон Ивер» еще хоть квартал, то въеду в телефонный столб.
Уэс недовольно мычит, но не возражает, когда Огаст тянется вперед, включая 90.9. Песню, которая начинает звучать, она узнает – нежное фортепиано.
«Любовь всей моей жизни» группы «Квин». О нет.
В ее плане, осознает она, был серьезный просчет. Может, она больше и не целует Джейн, но это еще хуже. Как она должна понимать, нужно ли вслушиваться в слова, когда Джейн заказывает «У меня любовь на уме»? Дорогая Натали Коул, когда ты пела строчку «Когда ты касаешься меня, я не могу сопротивляться, а ты касался меня тысячу раз», думала ли ты об озадаченной би, которая влюблена по уши? Дорогой Фредди Меркьюри, когда ты писал «Любовь всей моей жизни», ты хотел, чтобы эта песня протянулась через пространство и время в платоническом смысле или в смысле «все серьезно, твое сердце будет разбито, тебя прижмет к стене»?
– Ты уверена, что тебе хватает места? – спрашивает Исайя. – Ты выглядишь так, будто умираешь.
– Все хорошо, – хрипит Огаст, засовывая телефон обратно в карман. Если ей никак не обойтись без того, чтобы что-то чувствовать, то надо делать это хотя бы без посторонних.
Они разгружают машину Исайи и поднимают все на шесть пролетов в спальню Огаст, и Исайя, уходя, посылает им обоим воздушные поцелуи. Уэс садится рядом с Огаст на ее сдувающийся матрас, и они оба начинают ерзать задницами, чтобы выдавить воздух.
– Слушай... – начинает Огаст.
– Не надо.
– Мне просто... интересно. Я не понимаю. Он нравится тебе. Ты нравишься ему.
– Все сложно.
– Правда? Человек, на которого запала я, живет в метро. У вас все намного легче.
Уэс кряхтит, резко вставая на ноги, и из-за внезапного отсутствия противовеса задница Огаст плюхается на пол.
– Я его разочарую, – говорит он, пока стряхивает с джинсов пыль, упрямо не поднимая взгляд. – Он не заслуживает того, чтобы его разочаровали.
Уэс оставляет ее на полу. Наверно, она это заслужила.
Позже, после того как у нее получается собрать дешевый каркас, который она заказала, и расстелить постельное белье на свою новую кровать, она открывает сообщения.
Какая история у этой песни?
Джейн отвечает через минуту. Она начинает и подписывает сообщения так же, как обычно. Огаст настолько привыкла к этому, что ее глаза начали пропускать вступление и подпись.
Я точно не помню. Я слушала ее в квартире, в которой жила, когда мне было 20. Я считала ее самой романтичной песней, которую только слышала.
Правда? Слова немного депрессивные.
Нет, ты должна послушать бридж. Она про то, как ты любишь кого-то так сильно, что не можешь вынести мысль о том, чтобы его потерять, даже если от этого больно, и что все трудности стоят того, если вы можете преодолеть их вместе.
Огаст находит песню и переключает первые два куплета на строку: «Ты вспомнишь, когда все это пройдет...»
«Ладно, – печатает она, думая про Уэса и то, как решительно он настроен не позволять Исайе дарить ему свое сердце, про Майлу, держащую Нико за руку, пока он разговаривает с кем-то, кого она не видит, про маму и всю жизнь, потраченную на поиски, про себя, про Джейн, про часы в поезде – все, через что они прошли ради любви. – Ладно, я понимаю».