6
ВИЛЛИДЖ ВОЙС
25 июля 1976 г.
ПРОСТО КУЧКА ПАНКОВ
Бурная жизнь в стенах панковского рая Ист-Виллиджа, «Си-Би-Джи-Би»
«Я оставила пятно крови вон там на диване. Я целовалась с этим барменом. Этот спал на моем диване на прошлой неделе. Видите, как моя обувь прилипает к полу? Это наш дом».
– Джейн Су
– Так, давай!
Джейн прыгает, и... ее опять нет.
Огаст вздыхает и входит в поезд до того, как закрываются двери, делая пометку в маленьком блокноте, который она начала носить в кармане куртки. «Берген-Ав.: нет».
– Это начинает повторяться, – говорит голос Джейн, подбородок которой внезапно оказывается на плече Огаст. Огаст вскрикивает и заваливается на нее.
– Я знаю, – говорит Огаст, позволяя Джейн себя поймать, – но вдруг ты можешь сойти на какой-то станции? Мы должны знать, с чем имеем дело.
Они пробуют на каждой станции, начиная со сверкающей «Девяносто шестой улицы» на Манхэттене. Каждый раз, когда открываются двери, Огаст выходит и говорит: «Давай!» И Джейн пытается сойти.
Она не видит, как Джейн физически исчезает и появляется снова. Джейн делает шаг, или прыжок, или в момент безумного отчаяния скачок с разбега через открытые двери, и ничего не происходит. Она не врезается в невидимый барьер и не исчезает с хлопком, как персонаж из «Гарри Поттера». Она просто здесь, а потом ее нет.
Иногда она появляется в том же месте, где стояла. Иногда Огаст моргает, и Джейн оказывается на другом конце вагона. Иногда она исчезает, и Огаст приходится ждать следующий поезд, где Джейн стоит, прислонившись к поручню. Ни один пассажир не замечает ее внезапного появления: все продолжают слушать аудиокниги и наносить тушь, как будто она все это время была тут. Как будто вокруг нее искажается реальность.
– Значит, ты и правда не можешь сойти с поезда, – наконец признает Огаст под стеклянными и стальными арками «Кони-Айленда», последней станции на ветке. Тут Джейн тоже не может сойти.
Это первый шаг на пути к тому, чтобы понять, насколько сильно Джейн застряла в ловушке. Ответ – целиком и полностью застряла. Следующий вопрос – как?
Огаст не может это понять.
Она всегда имела дело только с неопровержимыми фактами. Конкретными и поддающимися оценке доказательствами. Здесь же она логически рассуждает ровно до момента понимания того, как это происходит, а затем – тупик. Стена из вещей, которые не могут существовать.
Джейн держится молодцом. Она на удивление смирилась с тем, что находится в сорока пяти годах от своего дома и своего времени, обреченная на то, чтобы ездить в метро одним и тем же маршрутом каждую минуту каждого дня. Она усмехается и говорит:
– Если честно, тут лучше, чем в моей первой квартире, если судить по той половинке секунды, которая мне запомнилась. – Она смотрит на Огаст нечитаемым взглядом. – И компания лучше.
Но Джейн до сих пор не знает, кто она такая, или почему она такая, или что с ней случилось и заставило тут застрять.
Огаст смотрит на нее, пока поезд делает поворот мимо крыш Грейвсенда, на эту девушку вне времени, на те же лицо, тело, волосы и улыбку, которые в январе схватили жизнь Огаст за плечи и встряхнули. И она не может поверить, что Джейн хватило смелости, наглости стать тем, чему Огаст не может сопротивляться, – загадкой.
– Ладно, – говорит Огаст. – Пора понять, кто ты такая.
Полуденное солнце светит в карие глаза Джейн, и Огаст думает, что ей понадобится больше блокнотов. И миллиона не хватит, чтобы задокументировать эту девушку.
* * *
Когда Огаст было восемь, мама повела ее на дамбу.
Это было сразу после Четвертого июля. Ей скоро должно было исполниться девять, и она очень этого ждала. Она всем говорила, что ей не восемь, а восемь с половиной, восемь и три четверти. Прогулка на дамбу была одним из немногих занятий, которые они осуществляли без папки с документами, – только четырехлитровый пакет с нарезанным арбузом, пляжное полотенце и идеальное место для того, чтобы присесть.
Она помнит волосы матери, то, как коричневая медь сверкала под летним солнцем, словно мокрые доски причалов. Ей всегда нравилось, что у нее были такие же волосы, что у них было столько общего. В такие моменты Огаст иногда представляла, как выглядела мама, когда она была моложе, до того, как родилась Огаст, и при этом она не могла себе представить то время, когда у них не было друг друга. У Огаст была она, а у нее была Огаст, и у них был секретный шифр, на котором они разговаривали. Этого было достаточно.
Она помнит, как ее мама объясняла, для чего нужны дамбы. Они были созданы не для пикников на пляжных полотенцах, – говорила она, – они созданы для того, чтобы их защищать. Чтобы удерживать воду во время штормов.
Но вскоре после этого случился шторм, который был слишком сильным для дамб. 2005-й. Их квартира в Белл-Чейзе, в Айдлвайлде, на два с половиной метра была заполнена водой. Все документы, карты, фотографии, все годы рукописных заметок – вся эта мокрая масса была вытащена через окно обреченного здания. Мама Огаст спасла пластиковый ящик с документами о ее брате и не спасла ни одну детскую фотографию Огаст. Огаст потеряла все и решила, что, может быть, если она сможет стать человеком, которому нечего терять, ей больше никогда не придется испытывать такое снова.
Ей исполнилось девять в приюте Красного Креста, и что-то начало гнить в ее сердце, и она не смогла это остановить.
Огаст сидит на краю надувного матраса в Бруклине и пытается представить, каково бы ей было, если бы у нее не было всех тех воспоминаний, которые помогли бы понять, что сделало ее той, кто она есть. Если бы она однажды проснулась и просто была, не зная почему.
Никто не говорит тебе, что те ночи, которые остаются в твоей памяти, – ночь заката на дамбе, ночь шторма, ночь первого поцелуя, ночь тоски по дому, ночь, когда ты стоишь у окна в спальне, смотришь на лилии на чужом крыльце и думаешь, что они всегда будут оставаться, исключительные и кристаллизованные, в твоей памяти, – на самом деле ничего не значат. Они всё, и они ничто. Они делают тебя тем, кто ты есть, и они происходят в то же время, когда двадцатитрехлетка в миллионе километров от тебя разогревает остатки еды, рано ложится спать, выключает свет. Их так легко потерять.
Только став старше, ты узнаешь, как избавиться от такого слишком сильного преувеличения и вписать это в общую картину своей жизни. Огаст узнала это, только когда села коленом к колену с девушкой, которая не могла вспомнить, кто она, и попыталась помочь ей снова сложить все воедино.
Следующие несколько дней проходят так:
Будильник зовет Огаст на занятия. Начинаются ее смены в «Билли». Ее эссе, проекты и экзамены нависают над ней, как пещера, полная летучих мышей. Она все это игнорирует.
Она возвращается на работу ровно один раз, чтобы повесить снимок со дня открытия обратно на стену и подстеречь Джерри, когда он проходит мимо по пути из туалета.
– Слушай, – говорит она, – я никогда не замечала, какая крутая эта фотка. Семидесятые кажутся офигенными временами.
– Мне тоже так говорили, – отвечает Джерри. – Я их почти не помню.
– Ну, это-то ты помнишь, да? День открытия? Всех первых сотрудников «Билли»?
Она задерживает дыхание, когда он наклоняется к снимку, прищурившись.
– Цветочек, любой из этих сукиных детей мог бы войти сюда и врезать мне по лицу, а я бы даже его не узнал.
Она продолжает давить.
– Даже того, кто придумал «Специальный Су»?
– Я в то время, можно сказать, был алкоголиком, – говорит Джерри. – Мне повезло, что я вообще помню, что кладется в этот сэндвич.
– Ты уверен?
Джерри поднимает кустистую бровь.
– Ты же знаешь, что люди в Нью-Йорке не лезут не в свое дело, да?
Он тащится обратно на кухню, и Огаст хмурится ему вслед.
Как он мог забыть Джейн?
Она ловит Люси на выходе, спрашивая, когда Билли сам в последний раз посещал ресторан, предполагая, что она могла бы спросить у него, – но нет. Он практически на пенсии, живет теперь в Джерси со своей семьей и почти никогда не заходит, только подписывает чеки. Он назначил ответственными Люси и Уинфилда и, похоже, не будет рад звонкам от работников-новичков, недавно переехавших в город.
Поэтому она уходит. Она прогуливает пары. Она говорит на работе, что заболела. Она слушает по телефону, как Люси сердится, как будто знает, что Огаст притворяется. Ей плевать.
Вместо этого она засовывает ноги в джинсы и кеды, а сердце – глубоко-глубоко в грудь, где оно не сможет вытворить ничего глупого, и идет на станцию.
Каждое утро Джейн там. Обычно сиденья холодного чисто-синего цвета, а лампы ярко светят, но время от времени попадается старый поезд, выгоревшие оранжевые сиденья с надписью «НА ХРЕН РЕЙГАНА» выцветшим маркером. Иногда только несколько сонных пассажиров, а иногда выгон кишит финансистами, кричащими в свои телефоны, и музыкантами, поющими в утренний час пик.
Но Джейн всегда там. Поэтому Огаст тоже.
– Я все равно не понимаю, – говорит Уэс, когда Огаст наконец-то удается собрать всех в одной комнате. Он только что вернулся домой из тату-салона с бейглом в руке. Нико изнеможенно наливает себе кофе, а Майла чистит зубы над кухонной раковиной. В ванной, видимо, опять шалят трубы.
– Она застряла в поезде, – объясняет Огаст уже, похоже, в пятисотый раз. – Она затерялась во времени с 70-х, не может сойти с «Кью» и не помнит ничего, что было до того, как она попала в него.
– А ты... – говорит Уэс, – полностью исключила тот вариант, что она притворяется?
– Она не врет, – бормочет Нико. Он явно раздражен тем, что ему приходится открывать третий глаз до восьми утра. Он и обычные два еле открыл. – Я ее видел. Я все понял. Она не врет и не сошла с ума.
– Без обид, но ты сказал то же самое про парня, который въехал в квартиру внизу, а он украл всю мою траву, стал избегать меня и переехал на Лонг-Бич, чтобы всегда быть обдолбанным. Меньше вранья и безумия и больше коматоза в Калифорнии.
Майла сплевывает в раковину.
– «Коматоз в Калифорнии» – мой любимый альбом Ланы Дель Рей.
– Он прав, – встревает Огаст. – Я ей верю. Не бывает такого, чтобы ее не было в поезде, когда я в него вхожу, даже если это другой поезд, приезжающий минутой позже. Я не знаю, как она может такое проделывать, если живет по законам реальности.
– И что ты будешь делать? «Пятьдесят первых свиданий»? Девушка без воспоминаний?
– Во-первых, – говорит Огаст, беря сумку и свитер, – этот фильм был про краткосрочную потерю памяти, а не долгосрочную – она помнит, кто я такая. Во-вторых, она не моя девушка.
– Ты же красишь губы ради нее красной помадой, – замечает Майла.
– Я... это мой стиль. – Огаст натягивает свитер через голову, чтобы никто не увидел, какого цвета ее лицо, и говорит через него. – Даже если бы она хотела, чтобы я стала ее девушкой, я все равно так не могу. Мы даже не знаем, кто она такая. Выяснить это намного важнее.
– Как альтруистично с твоей стороны, – говорит Уэс, разворачивая бейгл. – Я... вот черт, они ошиблись с моим заказом. Да как они посмели!
– Это же преступление, – говорит Майла.
– Я хожу туда каждое утро и заказываю одно и то же, а они все равно не могут правильно выполнить мой заказ. Какое неуважение. Мы живем в обществе.
– Удачи с этим, – говорит Огаст, вешая сумку на плечо. – Пойду лечить призрака от амнезии.
– Она не призрак, – говорит Нико, но Огаст уже за дверью. Уэс все-таки подал ей идею. Она не знает, как помочь Джейн, но первое правило – начинать с того, что ты знаешь. Она знает, что Джейн из Нью-Йорка. Поэтому с этого и надо начать – с кофе и бейгла.
– Я не помню, – говорит она, когда Огаст спрашивает. – У меня много с чем так. Я помню, что приехала сюда. Я знаю, что до этого что-то было. Но я не помню, что именно было и как я себя чувствовала, пока что-то не вызывает искру. Например, когда я увидела ту даму, которая напомнила мне про мою соседку с пирогами.
– Все в порядке, – говорит Огаст и протягивает ей кофе с одним кусочком сахара и простой бейгл со сливочным сыром. – Ты жила в Нью-Йорке как минимум пару лет. Ты не могла не покупать себе кофе с бейглом. Мы воспользуемся методом исключения.
Джейн откусывает один раз и морщит нос.
– Сомневаюсь, что это оно.
Следующие четыре дня Огаст приносит ей разные кофе и бейглы. Черный и отруби с лососем. Капучино с корицей и поджаренный пармезан с чесноком. Только на пятый день (шоколадная крошка и арахисовая паста) она открывает бумажный пакет, нюхает и говорит:
– О боже. Шоколад.
– Господи, – говорит Огаст, когда Джейн проглатывает половину за раз, как удав. – Каждый ньюйоркец в радиусе пятидесяти километров только что почувствовал раздражение, но сам не понял почему.
– Да. Парень в закусочной всегда смотрел на меня с отвращением.
– Раз уж на то пошло, почему бы не съесть пончик?
– Не так сытно, – отвечает она с полным ртом. А потом хватает Огаст за руку и говорит: – Стой. Пять кусочков сахара! – И вот так они узнают, что Джейн – неисправимая сладкоежка. Она берет кофе с двойными сливками и пятью кусочками сахара, как какая-то маньячка. Огаст начинает приносить ей шоколадный бейгл с арахисовой пастой и кофе, полный сахара и сливок, каждое утро.
Она ездит по ветке вверх, вниз и обратно вверх. Во вторник днем – через Ист-Ривер и по Манхэттенскому мосту, мимо всех достопримечательностей, которые она в детстве клеила на углы конвертов в виде почтовых марок. В субботу утром – в «Кони-Айленд» к арочным стропилам станции, в окружении маленьких детей с мягкими шляпами и полосками солнцезащитного крема и безропотных родителей с пляжными сумками.
– Кто ходит на пляж в марте? – ворчит Огаст, пока они ждут, когда поезд выедет обратно с «Кони-Айленда», конечной остановки ветки. Поезд нигде не стоит так долго. Джейн любит утверждать, что можно услышать океан, если хорошенько прислушаться.
– Да ладно тебе, пикники на берегу в честь конца зимы? – говорит Джейн, размахивая бейглом в воздухе. – Мне кажется, что это чертовски романтично.
Она смотрит на Огаст, как будто ждет ответа, как будто это шутка, а до Огаст не дошло. Огаст морщится и продолжает есть.
Они сидят, едят бейглы и разговаривают. Ничего другого не остается: Огаст зашла в тупик. Без зацепок про семью или ее жизнь в Нью-Йорке Джейн – главный источник.
Ее главный источник и теперь ее друг.
И все. Ничего больше. Другого быть не может.
Огаст смотрит на арахисовую пасту, оставшуюся на губе Джейн.
Все в порядке.
В среду Джейн, откусив в третий раз бейгл, вспоминает свою начальную школу.
Город в воспоминаниях размыт, но она помнит крошечную аудиторию, и других детей из ее района, сидящих за крошечными партами и на крошечных стульях, и плакат с воздушным шаром на стене. Она помнит запах стружки от карандаша, и аккуратные переводы, и своего первого лучшего друга, девочку по имени Джиа, которая любила бутерброды с арахисовой пастой, и туманную дорогу между их домами, запах мокрого тротуара, который мочили лавочники под конец ночи.
– Это похоже на то, что я пытаюсь вспомнить, – говорит Джейн. – На то, как я пошла в школу в свой первый день и поняла только половину из того, что говорили, потому что дома я общалась на кантонском диалекте. Как будто я должна складывать все воедино на ощупь.
В другой день, как только она допивает кофе, у нее загораются глаза, и она рассказывает Огаст про тот день, когда она переехала в Нью-Йорк. Она говорит про автобус на вокзале Грейхаунд и дружелюбного старика, который объяснил ей, как доехать до Бруклина, подмигнул и сунул ей в карман значок, маленький розовый треугольник, прицепленный у нее ниже плеча. Она рассказывает Огаст про то, как заплатила наличкой за свою первую поездку на метро, как выбралась из подземки в серое утро и стала медленно поворачиваться по кругу, впитывая город, а потом купила свою первую чашку нью-йоркского кофе.
– Ты видишь закономерность, да? – говорит Огаст, закончив все записывать.
Джейн вертит в своих руках пустой стаканчик.
– В смысле?
– Дело в ощущениях, – говорит Огаст. – Ты чувствуешь запах кофе и вспоминаешь что-то связанное с этим запахом. Ты пробуешь арахисовую пасту – то же самое. Так мы можем пробуждать твои воспоминания. Нам просто надо экспериментировать.
Джейн молчит, изучая схему станций.
– А песня? С ней тоже могло бы сработать?
– Возможно, – говорит Огаст. – Вообще-то, зная тебя и музыку, я уверена, что это могло бы сильно помочь.
– Ладно, – говорит Джейн, резко выпрямляясь, вся во внимание. Выражение ее лица, как успела понять Огаст, означает готовность узнать то, чего она не понимает: голова чуть наклонена, одна бровь приподнята, отчасти замешательство, отчасти нетерпеливость. Иногда Джейн испускает ту же энергию, что и золотистый ретривер. – Есть одна песня, которую я частично помню. Я не знаю, чья она, но она поется так: «Оооох, девчоооонка...»
– Под это подходит много песен, – говорит Огаст, вытаскивая из кармана телефон. – Ты помнишь еще какие-нибудь слова?
Джейн закусывает губу и хмурится. Она поет себе под нос, душевно, фальшиво и немного хрипло, совсем как воздух вокруг нее.
– «Я так от тебя завишу, от любви, которая мне нужна».
Огаст очень старается думать только о научном любопытстве, пока консультируется у Гугла.
– А, ясно. «Когда». Правильно «от любви, когда она мне нужна». Песня называется «Ох, девчонка». Ее поет группа «Чи-Лайтс». Вышла в 1972-м.
– Да! Точно! Она у меня была на семидюймовом сингле. – Джейн закрывает глаза, и Огаст думает, что они представляют одно и то же: Джейн, сидящую на полу спальни со скрещенными ногами и крутящую пластинку. – Господи, как жалко, что я не могу ее сейчас послушать.
– Можешь, – говорит Огаст, листая приложения. – Подожди. – Ей требуется всего три секунды, чтобы найти песню, она распутывает наушники и дает один из них Джейн.
В песне нарастают задушевные, тоскливые струны и губная гармошка, и первые слова звучат именно так, как Джейн их пропела: «Оооох, девчоооонка...»
– О боже, – говорит Джейн, откидываясь на сиденье. – Это оно. Черт.
– Да, – говорит Огаст. – Черт.
Песня звучит еще минуту, а потом Джейн садится прямо и говорит:
– Я услышала эту песню в первый раз по радио в грузовике, – говорит она. – Что странно, потому что я очень сильно сомневаюсь, что когда-то водила грузовики. Но мне кажется, на каких-то я ездила. Есть какие-то... как бы вспышки воспоминаний, понимаешь?
Огаст записывает это.
– Может, автостоп? Тогда это было популярно.
– О да, было, – говорит она. – Уверена, так и было. Да... да, в грузовике из Калифорнии, едущем на восток. Но я не помню, куда мы ехали.
Огаст сосет ластик на кончике карандаша, и Джейн смотрит на нее. Точнее, на ее рот. Она смущенно вытаскивает изо рта карандаш.
– Все в порядке, это отличное начало. Если ты вспомнишь другие песни, я смогу помочь тебе с ними разобраться.
– То есть ты можешь... слушать любую песню, какую захочешь? – говорит Джейн, смотря на телефон Огаст. – Когда захочешь?
Огаст кивает. Они прошли через довольно примитивные объяснения того, как работают смартфон и интернет, и Джейн многое узнала путем наблюдений, но она все равно приходит в шок и восторг.
– Хочешь, я принесу тебе такой телефон? – говорит Огаст.
Джейн задумывается.
– Ну... и да, и нет. Это впечатляет, но есть что-то в том, чтобы прикладывать усилия, когда хочешь послушать песню. Я обожала свою коллекцию музыки. Я тратила на нее больше всего денег, пересылая на новый адрес, когда переезжала в новый город. Я хотела увидеть мир, но все равно иметь что-то свое.
Карандаш Огаст летает по бумаге.
– Ясно, ты была бродягой. Бродягой и автостопщицей. Так...
– Круто? – подсказывает Джейн, подняв бровь. – Дерзко? Смело? Сексуально?
– Невероятно, что тебя не задушил один из десятков серийных убийц, приканчивающих автостопщиков сплошь и рядом на Западном побережье в 70-е, – вот что я хотела сказать.
– Что ж, – говорит Джейн. Она поднимает ногу в воздух, скрещивая лодыжку на колене другой ноги, и смотрит на Огаст, заложив руки за голову. – В чем смысл жизни без вероятной опасности?
– В том, чтобы не умереть, – отвечает Огаст. Она чувствует, как на щекам вспыхивает румянец.
– Ну да, я не умирала всю свою жизнь, и смотри, куда меня это привело, – говорит Джейн.
– Ладно. В этом есть смысл. – Огаст закрывает блокнот. – Но это большое воспоминание. У нас есть зацепка.
* * *
Огаст дает Джейн телефон, учит ее, как им пользоваться, и они экспериментируют, как в каком-то амнезийном квесте. Джейн пишет ей отрывки текстов песен или кадры из фильмов, которые она смотрела, проникая в кинотеатры, и Огаст рыщет по барахолкам в поисках музыки, знакомой рукам Джейн, и винтажного издания фильма «Челюсти». Огаст приносит в «Кью» всю еду, которую может придумать: липкие булочки, халу, куски пиццы, фалафель, у которого насквозь мокнет бумажная обертка, приготовленный на пару бисквит, мороженое, тающее у нее в руке.
Воспоминания начинают возвращаться медленно, фрагментарно, по одному моменту за раз. Коробка жирной пепперони, поделенная с подругой на патио в Филадельфии. Прогулка по кварталу в сандалиях в жаркий июльский полдень, чтобы купить мягкое печенье к зеленому чаю на мелочь, найденную в диване. Девушка, которая ей недолго нравилась и которая пила по три «Арнольда Палмера» в день. Девушка, которая ей недолго нравилась и которая стащила бутылку вина с семейного празднования Пурима, потому что они обе были слишком бедны, чтобы купить его сами. Девушка, которая ей недолго нравилась и которая работала в кинотеатре. Огаст замечает, что Джейн нравились недолго много девушек. В конце одного из ее блокнотов есть таинственные отметки. Их семь штук (она совсем из-за этого не переживает). Они ищут зацепки в рюкзаке Джейн: блокноты, в основном заполненные дневниковыми записями и рецептами в беспорядочных сокращениях, открытка из Калифорнии с телефонным номером, который недоступен. Огаст фотографирует значки и пуговицы Джейн, чтобы их загуглить, и узнает, что Джейн была в 70-х каким-то радикалом, что открывает целое новое направление исследования. Огаст роется в библиотечных архивах, пока не находит копии брошюр, зинов, листовок – всего, что могло расклеиваться, раздаваться или подсовываться под дверь захудалого бара, когда Джейн расхаживала по улицам Нью-Йорка. Она откапывает экземпляр газеты «Ай Уор Куэн» со страницами на китайском и английском про марксизм, самоопределение и то, как скрыться от военного призыва. Она находит листовку про постановку в уличном театре Редстокингса о праве на аборт. Она полностью распечатывает журнал Фронта гей-освобождения и приносит его Джейн, отметив ярко-розовым стикером эссе Марты Шелли под названием «Гомосексуализм – это хорошо».
– Вашей дружелюбной поддерживающей улыбки – с безопасной позиции гетеросексуализма, – читает вслух Джейн, – недостаточно. Пока вы лелеете эту тайную веру в то, что вы лучше, потому что спите с противоположным полом, вы еще дрыхнете в своей колыбели... и мы будем тем кошмаром, который вас разбудит.
Она складывает страницу и облизывает нижнюю губу.
– Да, – говорит она с усмешкой. – Да, я помню это.
Сказать, что бумаги раскрыли новые стороны Джейн, было бы ложью, потому что их всегда было видно. Не раскрылось ничего, что не было уже выражено формой ее подбородка и тем, как она ставит ноги в том месте, которое занимает. Но бумаги добавляют цвета, расчерчивают границы – она листает их и вспоминает протесты, забастовки, сжимает ладони в кулаки и говорит о том, что отложилось в мышечной памяти ее костяшек, о раскрашенных вручную плакатах, черных глазах и бандане, закрывающей ее рот и нос.
Огаст делает запись за записью и находит это почти забавным – что вся эта борьба только сделала Джейн мягкой. Устрашающей, кокетливой и полной плохих шуток, неисправимой сладкоежкой и использующей ботинок со стальным носком в качестве крайней меры. В этом, понимает Огаст, вся Джейн. Было бы легче, думает она, если бы настоящая Джейн не была той, кто так нравится Огаст. Было бы даже очень удобно, если бы Джейн была скучной, эгоистичной или стервой. Она бы с радостью занималась делом без препятствия в виде «наполовину влюблена в субъект».
В промежутках, когда Джейн нужен перерыв, Огаст делает то, чего изо всех сил избегала всю свою жизнь, – она разговаривает.
– Я не понимаю, – говорит Огаст, когда Джейн спрашивает ее про маму, – как это связано с твоими воспоминаниями?
Джейн пожимает плечами, сводя вместе носки своих кед.
– Просто мне хочется знать.
Джейн спрашивает про учебу, и Огаст рассказывает ей про переводы, дополнительные семестры и соседку из Техаса на первом курсе, которая обожала острые чипсы, и это напоминает Джейн о студентке, с которой она встречалась в двадцать лет и путешествовала по Среднему Западу (отметка номер восемь). Она спрашивает про квартиру Огаст, и Огаст рассказывает ей про скульптуры Майлы и Нудлса, носящегося по коридору, и Джейн вспоминает собаку ее соседа в бруклинской квартире рядом с польской дамой.
(Они почти никогда не говорят о 2020-м и какое все на поверхности. Пока нет. Огаст не понимает, хочет ли Джейн об этом знать. Джейн не спрашивает.)
Огаст сидит рядом с ней, напротив нее или иногда на сиденье у ее ног, когда Джейн становится взвинченной и расхаживает по вагону. Они стоят у карты города, висящей у дверей, и пытаются восстановить старые маршруты Джейн по Бруклину.
Проходит две недели, и три блокнота Огаст заполнены рассказами Джейн, ее воспоминаниями. Она берет их на ночь домой, раскладывает на своем надувном матрасе и делает пометки на свои записи, гугля каждое имя, которое Джейн может вспомнить, разыскивая по городу старые телефонные книги. Она берет домой открытку из Калифорнии, снова и снова ее перечитывает: «Джейн – Скучаю по тебе. Созвонимся?» Она подписана только словами «Мускатные мечты» и телефонным номером с кодом Окленда, но никакие Джейн Су из Сан-Франциско 1970-х ни к чему не ведут.
Она покупает две карты: Соединенных Штатов и Нью-Йорка, на которой нарисованы пастельными цветами все пять боро. Она вешает их на стену спальни, высовывает язык и втыкает булавки в каждое место, которое упоминает Джейн.
Они найдут Джейн. Она должна была после себя что-то оставить, места и людей, которые ее помнят. Огаст смотрит, как она светится от монотонной тряски поезда каждый день, и не может представить, чтобы кто-то мог ее забыть.
Огаст спрашивает ее однажды, когда прогуливает подготовку к экзамену ради того, чтобы тихо шутить про пассажиров:
– Когда ты поняла, что застряла?
– Честно? – говорит Джейн. Она тянется и мягко стирает глазурь от утреннего пончика с нижней губы Огаст. Зрительный контакт настолько ужасно близкий, что Огаст приходится опустить взгляд, пока ее лицо не выдало то, что она не сможет взять назад. – В тот день, когда тебя встретила.
– Правда?
– Ну, это не стало ясно сразу. Но до этого все было как в тумане... Тогда я впервые осознала, что остаюсь в одном времени и месте несколько дней. Где-то спустя неделю я поняла, что не двигаюсь. Сначала я просто считала, когда видела тебя, а когда – нет. А в ту неделю, когда ты не появлялась, все опять начало размываться. Так что...
Это тихо падает в пространство между ними – возможно, дело в них. Возможно, дело в Огаст. Возможно, она и есть причина.
Майла подкупает Огаст пачкой чипсов «Зэппс» из магазинчика в четырех кварталах от дома, чтобы та познакомила ее с Джейн.
После Нико она решила подождать с новыми знакомствами. Джейн и без того хватает проблем: ей недавно сообщили, что она научная аномалия, которая оказалась в будущем спустя сорок пять лет и не помнит, как она сюда попала. Она до сих пор привыкает к мысли о том, что ее не арестуют за нетрадиционное поведение на публике, что стало для нее эмоциональными американскими горками на три дня. Огаст старается быть с ней помягче.
– Ты могла бы просто сама сесть на «Кью», – говорит Огаст Майле, кладя чипсы на свою полку в шкафу. Секунду подумав, она прикрепляет к ним записку: «ТРОНЕТЕ – И ВЫ УМРЕТЕ». – Она всегда в нем.
– Я пробовала, – говорит Майла. – Я ее не видела.
Огаст хмурится, вытаскивая из шкафа упаковку клубничного печенья. Для бейгла нет времени.
– Правда? Странно.
– Да, похоже, у меня нет этой волшебной связи родственных душ, которая есть у тебя с ней, – говорит она. Сейчас дождливый пятничный полдень, и на ней ярко-желтый дождевик, как у девочки на упаковке соли «Мортон Солт».
– У нас нет волшебной связи родственных душ. Почему ты вообще так заинтересована в наших отношениях?
– Огаст, я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты была счастлива, и я уверена, что вам с этой девушкой предначертано вселенной ласкать друг друга до самой смерти, – говорит она. – А если честно, я тут ради всей этой научной фантастики. Я живу в эпизоде «Секретных материалов» но в реальной жизни, понимаешь? Это самое интересное, что со мной случалось, а моя жизнь не была скучной. Поэтому можем мы уже идти, Скалли?
На залитой водой платформе Майла устремляется в поезд так быстро, что чуть не толкает Огаст в выходящую шаткой походкой старушку.
– До свидания, миссис Калдера! – кричит ей вслед Джейн. – Передавайте Пако от меня привет и скажите, что ему стоит готовиться к той контрольной по алгебре! – Она видит Огаст, и ее улыбка из дружелюбной превращается в нечто, что Огаст до сих пор не может идентифицировать. – О, привет, Огаст!
Майла бросается вперед, протягивая руку Джейн.
– Привет, вау, я Майла, большая фанатка. Обожаю то, что ты делаешь.
Джейн смущенно берет ее ладонь, и Огаст видит, как Майла составляет целый каталог научных наблюдений, пока они пожимают руки. Ей точно стоило толкнуть Майлу на рельсы, когда у нее был шанс.
– Можем мы, пожалуйста, сесть? – шипит Огаст, подталкивая ее к сиденью. Она вытаскивает печенье из кармана и передает его Джейн, которая тут же его открывает. – Эм, Джейн, это моя соседка, о которой я тебе рассказывала.
– Я до смерти хотела с тобой встретиться, – говорит Майла. – Мне пришлось подкупить Огаст чипсами. «Зэппс». Сладкий креольский лук.
Джейн поднимает взгляд от упаковки печенья, на которую она зверски напала.
– «Зэппс»?
– Это луизианский брэнд чипсов, – говорит ей Огаст. – Они офигенные. Я тебе принесу.
– Ого, – встревает Майла, – ты можешь есть?
– Майла!
– Что? Это нормальный вопрос!
Джейн смеется.
– Все в порядке. Да, я могу есть. И пить, хотя я сомневаюсь, что могу напиться. Я однажды нашла фляжку с виски, и от него не было никакого эффекта.
– Возможно, твоей первой ошибкой было пить из фляжки, которую ты нашла в метро, – предполагает Огаст.
Джейн закатывает глаза, все еще ухмыляясь.
– Слушай, – говорит она с полным ртом, – если бы я воротила нос от всего, что остается в метро, мне бы нечем было заняться.
– Стой, то есть, – говорит Майла, наклоняясь вперед и опираясь локтями о колени, – ты чувствуешь голод?
– Нет, – говорит Джейн. Она на секунду задумывается. – Я могу есть, но я сомневаюсь, что мне это необходимо.
– А... пищеварение?
– Майла, клянусь богом...
– Ничего не происходит, – говорит Джейн, пожимая плечами. – Это как...
– Анабиоз, – подсказывает Майла.
– Да, наверно.
– Ого, это потрясающе! – говорит Майла, и Огаст в ужасе, но не может притворяться, что не делает мысленных заметок, чтобы позже все записать. – И ты правда ничего не помнишь?
Джейн задумчиво хмурится, жуя печенье.
– Сейчас я помню больше. Это как бы похоже на... мышечную память. Мейнстримные вещи почему-то легче вспоминаются, чем личные вещи. И у меня с многими вещами есть ощущение, что я делала это раньше, но ничего конкретного я не помню. Например, я знаю кантонский диалект и английский, хотя не помню, как их выучила. Каждый день возвращается все больше воспоминаний.
– Ого. И...
– Майла, – говорит Огаст, – можно, пожалуйста, не обращаться с ней как с главным событием недели?
– Ой, прости, – говорит Майла, морщась. – Прости! Я просто... это так круто. Ну, конечно, для тебя это не круто, но это потрясающе. Я никогда не слышала ни о ком таком, как ты.
– Это комплимент? – спрашивает Джейн. – Это может быть комплиментом.
– В общем, – говорит Огаст. – Майла – гений, и ей очень нравятся научная фантастика, теория мультивселенной и вся такая фигня для умных людей, поэтому она поможет нам понять, что именно с тобой произошло и как мы можем это исправить.
Джейн, которая перешла ко второму печенью и теперь расправляется с ним так, будто пытается побить рекорд по скорости, прищуривается на Огаст и говорит:
– Собираешь оперативную группу, Лэндри?
– Не оперативную группу, – говорит Огаст, сердце которой замерло, стоило только Джейн произнести ее фамилию. – Просто... банду отбросов.
Уголки губ Джейн опускаются в хитрой ухмылке.
– Класс.
– Совсем как в «Балбесах», – вставляет Майла.
– Что за балбесы? – спрашивает Джейн.
– Всего лишь один из величайших приключенческих фильмов 1985 года, – говорит Майла. – Стой, о боже, ты же полностью пропустила Спилберга, да?
– «Челюсти» она должна была застать. 75-й, – на автомате говорит Огаст.
– Спасибо, ходячая энциклопедия, – говорит Майла. Она наклоняется и говорит Джейн: – Огаст знает все про все. Это ее суперсила. Она должна просветить тебя обо всех фильмах 80-х.
– Я не знаю все.
– Это правда, ты не знала про панк 70-х. Мне пришлось тебе про него рассказать.
Джейн смотрит на нее, слегка ухмыляясь. Огаст сглатывает.
– Это ты ей про него рассказала?
– О да, – счастливо щебечет Майла, – мне кажется, она хотела, чтобы у нее было о чем с тобой по...
– В общем! – перебивает Огаст. Они подъезжают к станции, и она дергает Майлу с сиденья за рукав. – «Билли» недалеко отсюда, а я проголодалась. Ты не проголодалась? Пошли, пока, Джейн!
Майла и Джейн обе явно ошарашены, но Огаст в одном позорном моменте от того, чтобы выброситься через аварийный выход. Эти двое – опасная смесь.
– Стой, какой у тебя знак зодиака? – кричит Майла через плечо Огаст. Джейн морщится, будто пытается вспомнить, где оставила ключи, а не собственный день рождения.
– Не помню. Но вроде это было лето. Я вполне уверена, что родилась летом.
– Мне этого хватит! – говорит Майла, и Огаст смущенно улыбается Джейн и толкает Майлу прочь, и Джейн теряется в толпе пассажиров.
– Я тебя убью, – говорит Огаст, пока они идут к лестнице.
– Ничего интереснее со мной в жизни не случалось! – кричит Майла через плечо.
– Как тебе она?
Майла вскакивает на ступеньку и поправляет свою мини-юбку.
– Честно? Вы как женушки. У вас как будто три ребенка и собака. Если бы она смотрела на меня так, как смотрит на тебя, моя внутриматочная спираль вылетела бы, как хлопушка.
– Господи боже, – говорит Огаст. И невольно: – А как она на меня смотрит?
– Как будто ты ее печенюшный ангел. Как будто ты какаешь солнечным светом. Как будто ты изобрела любовь как понятие.
Огаст таращится на нее, пытаясь это воспринять, а потом поворачивается на пятках и направляется к выходу.
– Нет, это неправда.
– Как будто она хочет съесть тебя живьем, – добавляет Майла на бегу, догоняя ее.
– Тебе не обязательно врать, чтобы меня подбодрить, – говорит Огаст.
– Я не вру! Она... вот черт.
Майла резко останавливается – так, что подошва ее ботинок скрипит на влажной плитке пола – перед вывеской на стене станции. Огаст возвращается, чтобы ее прочитать.
«СЛУЖБА МЕТРО ИНФОРМИРУЕТ» – написано на вывеске.
Ниже изображен желтый пузырь «Кью». Пассажиры проходят мимо, как будто это просто очередное неудобство, но Огаст застывает, таращится и чувствует, как все ее поездки на «Кью» проносятся перед глазами, словно кинопленка, пока не щелкает выключатель и они все не темнеют.
– Они закрывают ветку на ремонт в конце лета, – читает Майла.
– Закрывают? – В датах написано: «1 сентября – 31 октября». – Два месяца? Я не смогу с ней видеться два месяца?
Майла поворачивается к ней с распахнутыми глазами.
– Ты же говорила... если она не будет тебя видеть...
– Да, – говорит Огаст. – Когда я перестала ездить на «Кью», у нее опять все стало размытым. Ты... ты думаешь, она?
Огаст представляет, как Джейн остается застрявшей на месяцы, одинокая, растерянная, статичная и забывающая, или еще хуже – возвращающаяся назад во времени из этого момента так же, как она попала в него, снова потерянная, ушедшая дальше, чем могло бы раскрыть расследование Огаст. Они понятия не имеют, насколько твердо она держится здесь и сейчас.
Огаст только ее нашла. Еще слишком рано ее терять.
В «Билли» Люси явно не рада видеть Огаст, учитывая то, что она неделями притворялась, что у нее мононуклеоз. Но она сует ей два меню и два комплекта столовых приборов и без слов сажает их у бара.
Уинфилд приносит тарелку картошки фри, и, как только он уходит, Огаст наклоняется и спрашивает:
– Что нам, черт возьми, теперь делать?
– Так, – говорит Майла. – У меня есть теория.
Огаст открывает рот и закрывает его, когда Уинфилд приносит кетчуп. Как только он уходит, она спрашивает:
– Какая?
Майла наклоняется.
– Ты что-нибудь знаешь о перемещениях во времени?
Огаст моргает.
– Нет.
– Ладно, – говорит Майла. Она берет кетчуп и выдавливает его на картошку. Огаст корчит рожу, и Майла отмахивается. – Это прием в научной фантастике, когда кто-то теряется во времени. Например, «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Книга Марка Твена. Чувак ударяется головой и оказывается в Камелоте. Возможно, что-то произошло с ней в поезде и выбросило ее из времени.
Огаст хмурится.
– То есть она переместилась во времени?
– Как бы да, – задумчиво говорит Майла. – Но ты же нашла доказательства, что она была в 80-х и 90-х, так? – Огаст кивает. – Поэтому это не просто «оттуда сюда». Возможно, она... колеблется во времени. Возможно, она застряла в метро, потому что какое-то большое событие, какая-то большая аномалия привязала ее к нему. Она как бы заперта где-то между.
– Между чем?
– Смертью и жизнью, может быть, – говорит она. – Реальностью и нереальностью.
– То есть поезд как... чистилище? – Очень по-католически.
– Да, но... нет. Так, ладно. Ты и я – мы настоящие. Мы прикреплены к реальности, к этой временной линии. Линейной. Мы начали в точке А, и мы двигаемся через точки Б, В, Г и так далее. Потому что ничто не вмешивалось в нашу реальность. Не было никакого события, которое могло нарушить нашу временную линию. Поэтому наши точки А, Б, В, Г соответствуют порядку точек в линейном времени. Но, скажем, случилось какое-то событие, как... как, например, в «Остаться в живых», когда они взрывают водородную бомбу и их выбрасывает вперед во времени. Что-то такое большое, из-за чего возникла трещина, через которую мог проскользнуть человек, и это выбило ее из временной линии реальности. Ее точка Б могла быть нашей точкой Г, ее точка Д могла быть нашей точкой В. Для нее это не линейно. В один момент она может быть в 1980-м, в следующий – в 2005-м, а потом – в 1996-м, потому что она открепилась.
Огаст зарывается руками в волосы, пытаясь уложить это в голове.
– Ладно, то есть как... как музыка на радио, – делает попытку она. – Радиоволны начинаются в одном месте, и их ловит какой-то приемник. Она передача, а ее приемники...
– Все в разных моментах во времени, да, – говорит Майла. – То есть, если так на это посмотреть, она музыка, а мы приемник, который ее ловит.
– И все другие люди, которые видели ее и общались с ней в поезде за все эти годы, были...
– Как антенны на машинах, ловящие радиостанцию в поездке по городу. Она... она всегда транслируется с одной и той же вышки.
Огаст кажется, что сейчас ее мозг вытечет через нос.
– «Кью». Она транслируется с ветки.
– Да. То есть... чем бы это ни было, оно должно было произойти, когда она была в поезде, – медленно говорит Майла. Картошка фри размокает. – Мы просто должны выяснить, что именно.
– Как нам это сделать?
– Понятия не имею.
Огаст выпрямляется, поправляя очки на носу. Она сможет. Ее мозг запрограммирован на решение проблем.
– Такое большое событие, что оно выбросило человека из времени, – об этом должны быть записи, да?
Майла смотрит на нее.
– Подруга, я не знаю. Это все гипотезы. – Похоже, она видит промелькнувшее на лице Огаст разочарование, потому что берет кусок картошки и указывает им на нее. Он жалко загибается вниз, капая кетчупом на стол. – Слушай, ты, возможно, права. Но событие могло быть локальным. Люди могли совсем его не заметить.
Огаст вздыхает. Ставит локти на стол. Старается не испачкаться кетчупом.
– А что с ее воспоминаниями? Почему они исчезли?
– Как я уже сказала, я не знаю. Возможно, это из-за того, что она ни к чему не привязана. Она не до конца реальная, поэтому и воспоминания у нее такие же. Важно то, что они не исчезли безвозвратно.
– То есть... – говорит Огаст, – то есть мы должны заставить ее вспомнить, что произошло. И...
– И тогда, возможно, у нас получится найти способ это исправить до конца лета.
Огаст дает мысли повиснуть в воздухе между ними – мысли о том, что они могли бы вытащить Джейн. Она была так сосредоточена на том, чтобы помочь Джейн разобраться с ее прошлым, что не думала о том, что будет дальше.
– А потом ч-что? – спрашивает Огаст, морщась от того, как дрожит ее голос. – Если мы поймем, что произошло и как это исправить, то что случится, если мы так и сделаем? Она вернется в 70-е? Она останется тут? Она... она исчезнет?
– Я не знаю. Но...
Огаст опускает свою картошку. У нее пропал аппетит.
– Но что?
– Ну, она же говорила, что для нее все как будто длилось несколько месяцев – вплоть до этого момента? Мне кажется, она закрепилась здесь и сейчас. И, судя по тому, что ты мне рассказывала, это произошло впервые.
– То есть мы можем быть ее единственным шансом? Ясно, – говорит Огаст. Она скрещивает руки на груди и опускает подбородок, стиснув зубы. – Несмотря ни на что, мы постараемся.
* * *
И вот оно. Огаст знала, но теперь она уверена. Она не может заниматься этим и быть влюбленной в Джейн одновременно.
Все нормально. Просто Огаст обожала «Скажи что-нибудь», до тех пор пока жизнь не вмешалась и не заставила ее ненавидеть все, а Джейн первой заставила ее почувствовать себя как Джон Кьюсак и Айони Скай. Нет ничего такого в том, что ладонь Джейн идеально ложится на талию Огаст или что, когда Джейн смотрит на нее, она не может смотреть в ответ, потому что ее сердце начинает стучать так громко и сильно, что остальная ее часть с трудом может удерживать этот масштаб и этот звук. Она выживет.
Итог: нет никакого шанса. Даже если Джейн каким-то образом чувствует то же самое, у Огаст ограниченное время. Она должна помочь Джейн понять, кто она, как она застряла и как ей выбраться.
И, если ей удастся это провернуть, Джейн не то чтобы тут навсегда. Она не то чтобы вообще тут. А Огаст раньше никогда по-настоящему не разбивали сердце, но она вполне уверена, что запасть на человека, а потом отправить его обратно в 1970-е – это, как и бывает с первыми разбитыми сердцами, означало бы выиграть олимпийские игры по испоганенной жизни.
В общем, она умеет отделять одно от другого. В детстве ей платили «Хэппи Милсом» за то, чтобы она вламывалась в чужие личные архивы, и она притворялась, что это нормально. Она может притвориться, что никогда не думала о том, как Джейн держит ее за руку в милом домике в Ист-Виллидже с диваном из «Уэс Элм» и винным холодильником. Эта влюбленность, решает она, просто ни к чему ее не приведет.
А это значит, конечно же, что, когда Огаст заходит в «Кью» в следующий раз, Джейн говорит:
– Мне кажется, я должна тебя поцеловать.
Все начинается не так. Все начинается с того, что Огаст слишком занята мыслями о том, чтобы не думать про Джейн, поэтому не проверяет, нет ли в прогнозе погоды на утро безумной грозы, поскальзываясь в собственной луже из дождевой воды.
– Ох, – говорит Джейн, ловя ее под локоть, прежде чем она ударяется о пол поезда. – Кто пытался тебя утопить?
– Гребаное метро, – говорит Огаст, позволяя Джейн помочь ей встать на ноги. Она убирает с глаз насквозь промокшие волосы, вглядываясь сквозь капли на очках. – Двадцатиминутная задержка на уличной платформе. Они хотят меня убить.
Огаст снимает очки и отчаянно ищет на себе хоть один сухой сантиметр ткани, чтобы их протереть.
– Вот, – говорит Джейн, поднимая нижний край футболки. Огаст видит гладкую кожу ее живота, часть таинственной татуировки, на бедре над поясом ее джинсов, и забывает, как дышать. Джейн берет ее очки, чтобы протереть линзы. – Тебе необязательно было сегодня приходить.
– Я хотела прийти, – говорит Огаст. Она быстро добавляет: – Мы делаем большие успехи.
Джейн поднимает взгляд, усмехаясь, и замирает, все еще держа очки Огаст.
– Ого, – тихо говорит она. Огаст моргает.
– Что?
– Просто... ты без очков, с мокрыми волосами. – Она отдает их обратно, но ее взгляд, далекий и немного замутненный, не отрывается от лица Огаст. – Во мне что-то мелькнуло.
– Воспоминание?
– Почти, – говорит Джейн. – Как бы полувоспоминание. Ты мне напомнила.
– О, – говорит Огаст. – О чем?
– О поцелуе, – говорит Джейн. – Я не... я не могу вспомнить, где я была или кем была она, но, когда ты на меня посмотрела, я вспомнила дождь.
– Ясно, – говорит Огаст. Она бы сделала запись, если бы ее блокнот не был полностью промокшим. И если бы она думала, что может твердо держать ручку. – Что... что еще ты помнишь?
Джейн кусает нижнюю губу.
– У нее были длинные волосы, как у тебя, но вроде светлые. Это странно, как... как в фильме, но я знаю, что это произошло со мной, потому что помню, что ее мокрые волосы прилипли к ее шее и мне пришлось их убрать, чтобы поцеловать ее там.
Господи боже.
Если отложить в сторону жизнегубительные описания вещей, которые Джейн может произносить своим ртом, это и правда предоставляет... возможность. Самый быстрый способ восстановить воспоминания Джейн – заставить ее понюхать, услышать или потрогать что-то из ее прошлого.
– Помнишь, как мы делали с бейглами, – говорит Джейн, явно думая о том же, – и музыкой, сенсорными вещами? Если я – если мы – сможем воссоздать то, как тот момент ощущался, возможно, я смогу вспомнить остальное.
Джейн оглядывается – сегодня в «Кью» пустовато, всего несколько людей в другом конце вагона.
– Ты хочешь... ты могла бы попробовать... коснуться моей шеи, – неуверенно предлагает Огаст, ненавидя себя. – Ну, для исследовательских целей.
– Возможно, – говорит Джейн. – Но это было... это было в переулке. Мы спрятались от дождя в переулке, и мы смеялись, и я еще ее не целовала, но думала об этом неделями. Так что... – Она рассеянно поворачивается к пустой задней стене вагона, рядом с аварийным выходом.
– А. – Огаст следует за ней, непривлекательно хлюпая мокрыми кроссовками. Джейн поворачивается к ней, проводит двумя пальцами по тыльной стороне ее ладони. У нее напряженное выражение лица, как будто она крепко держит воспоминание в своей голове, перенося его в настоящее время. Она берет Огаст за запястье, подталкивая ее спиной к стене, и – о черт.
– Она прислонилась к стене, – объясняет Джейн. Огаст чувствует, как ее плечи ударяются о гладкий металл, и в панике представляет кирпичи, царапающие ей спину вместо него, небо вместо поручней и мерцающих ламп, себя с хоть каким-то мужеством для того, чтобы это пережить.
– Ладно, – говорит Огаст. Они с Джейн во время часов пик прижимались друг к другу еще ближе, чем сейчас, но никогда, ни разу, это не ощущалось вот так. Она приподнимает подбородок. – Так?
– Да, – говорит Джейн. Ее голос стал тише. Видимо, она сосредотачивается. – Именно так.
Огаст сглатывает. Даже забавно, насколько она близка к тому, чтобы умереть здесь.
– И, – говорит Джейн, – я кладу руку сюда. – Она наклоняется и упирается ладонью в стену рядом с головой Огаст. Жар ее тела трещит между ними. – Вот так.
– Ага.
Это эксперимент. Это всего лишь эксперимент. Расслабься и думай о гребаной десятичной классификации Дьюи.
– И я наклонилась, – говорит Джейн. – И я...
Ее другая рука проводит по горлу Огаст, а потом скользит назад, гладя большим пальцем пульс Огаст, и глаза Огаст инстинктивно закрываются. Она касается кончиками пальцев волос Огаст и мягко убирает их с шеи. Прохладный воздух холодит ее кожу.
– Это... это помогает?
– Подожди, – говорит Джейн. – Можно мне?
– Да, – говорит Огаст. Не важно, какой был вопрос. Джейн издает тихий звук, наклоняет голову, и Огаст чувствует голой кожей дыхание – достаточно близко, чтобы имитировать жест, но не устанавливать контакт, и это почему-то хуже поцелуя. Это более интимно, как молчаливое обещание того, что она могла бы сделать, если бы хотела, и Огаст позволила бы, если бы они обе хотели одного и того же в одной и той же мере.
Губы Джейн скользят по коже Огаст, когда она говорит:
– Дженни.
Огаст открывает глаза.
– Что?
– Дженни, – говорит Джейн, отстраняясь. – Ее звали Дженни. Мы были в квартале от моей квартиры.
– Где?
– Не помню, – говорит Джейн. Она хмурится и добавляет: – Мне кажется, я должна тебя поцеловать.
В мозгу у Огаст становится мучительно пусто.
– Ты... что?
– Я почти закончила, – говорит Джейн, и Огаст еле сдерживает дрожь от этих слов, произнесенных этим голосом, этими губами. – Мне кажется...
– Что если ты... – Огаст откашливается и пробует еще раз. – Тебе кажется, что если ты... если ты меня поцелуешь...
– То я вспомню, да. – Она смотрит на Огаст с особым интересом. Не так, что она думает о поцелуе, а, скорее, она сильно сосредоточена на объекте, и этот взгляд ей катастрофически идет. Ее челюсть выглядит выступающей и угловатой, и Огаст хочет дать ей все что угодно, а потом сменить собственное имя и сбежать с континента.
Джейн смотрит на ее лицо, следя за дождевой каплей, катящейся от линии волос к подбородку, и Огаст знает, знает, что, если она это сделает, она до конца жизни не перестанет об этом думать. Нельзя «расцеловать» самого невозможного человека, которого ты только встречала. Она никогда не забудет, каков поцелуй Джейн на вкус.
Но Джейн смотрит с надеждой, и Огаст хочет помочь. И – что ж. Она верит в глубокий, практический сбор доказательств. «Отделяй одно от другого, – говорит себе Огаст. – Бога ради. Лэндри».
«Отделяй одно от другого».
– Ладно, – говорит Огаст. – Это неплохая идея.
– Ты уверена? – мягко говорит Джейн. – Ты не должна, если не хочешь.
– Не в этом... – Не в этом дело, но если Джейн до сих пор это не знает, то и никогда не узнает. – Я не против.
– Хорошо, – говорит Джейн с явным облегчением. Боже, она даже не представляет.
– Хорошо, – повторяет Огаст. – Для исследовательских целей.
– Для исследовательских целей, – соглашается Джейн.
Огаст расправляет плечи. Для исследовательских целей.
– Что мне надо делать?
– Можешь до меня дотронуться? – Джейн берет ладонь Огаст и прикладывает ее к своей груди, прямо под твердой линией ее ключицы. – Вот тут.
– Ладно, – говорит Огаст, и получается скорее дрожащий выдох, чем слово. – А потом что?
Джейн наклоняется, пользуясь своим ростом, чтобы закрыть собой Огаст, горя таким жаром, что Огаст не может найти объяснение холоду, ползущему по ее позвоночнику. Такая непоколебимая, прекрасная и близкая, слишком близкая, всегда недостаточно близкая, и Огаст полностью, необратимо, грандиозно пропала.
– И, – говорит Джейн, – я ее поцеловала.
Поезд выезжает из туннеля под оглушающий дождь.
– Она поцеловала тебя в ответ?
Другая ладонь Джейн перемещается на талию Огаст, место, которое кажется спроектированным глубочайшей несправедливостью вселенной так, чтобы идеально под нее подходить.
– Да, – говорит Джейн. – Да, поцеловала. – И Джейн целует ее.
Правда в том, что, когда ты целую вечность хочешь кого-то поцеловать, это редко соответствует тому, что ты представлял. Настоящие поцелуи беспорядочные, неловкие, слишком сухие, слишком мокрые, неидеальные. Огаст давно узнала, что поцелуев из фильмов не бывает. Лучшее, на что можно надеяться в первом поцелуе, – что тебя поцелуют в ответ.
Но бывает и такой поцелуй.
Ладонь Джейн, лежащая на ее талии, и дождь, бьющий по крыше поезда, и полузабытый момент, прижатый к кирпичной стене, и этот поцелуй – Огаст представить не могла, что все будет так.
Губы Джейн мягкие, но настойчивые, и Огаст чувствует их напор в своем теле, в месте, расположенном чересчур близко к ее сердцу. Если при взгляде на Джейн кажется, что раскрываются цветы, то поцелуи с ней – словно вес тела, которое ложится в кровать рядом, но исчезнет к утру. Это напоминает ей то, как она месяцами скучала по дому, чувствовала вкус чего-то знакомого и понимала, что это даже лучше, чем в воспоминаниях, потому что это сопровождается сладким ударом под дых из-за того, что она знала и ее знали. Это тает у нее во рту, как мороженое из магазина на углу, когда ей было восемь. Это больно, как падение кирпича на голень.
Джейн целует ее и целует, и Огаст полностью забывает, из-за чего вообще это все началось, потому что она целует Джейн в ответ, гладит большим пальцем углубление на ключице Джейн, а язык Джейн обводит ее губы, и рот Огаст раскрывается. Ладонь Джейн падает со стены, чтобы накрыть щеку Огаст, запутавшись в ее мокрых волосах, и она везде и нигде: в ее рту, на ее талии, у ее бедер – прикосновений так много, что Огаст не может притворяться, что это для нее не по-настоящему, но их недостаточно для того, чтобы знать, что для Джейн это тоже по-настоящему.
А потом Джейн отстраняется и говорит:
– Вот черт.
Огаст приходится моргнуть пять раз, чтобы ее глаза вспомнили, как фокусироваться. Чем, мать твою, она занималась? Целовалась до саморазрушения, вот чем.
– Что? – спрашивает она. Она хрипит, будто ее душили. Ладонь Джейн до сих пор у нее в волосах.
– Новый Орлеан, – говорит она. – Байуотер. Вот где я была.
– Что?
– Я там жила, – говорит она. Огаст таращится на ее губы, темно-розовые и опухшие, и отчаянно пытается оттащить свой мозг прочь. – Я жила в Новом Орлеане. По крайней мере год. У меня была квартира, и сосед, и... ох, офигеть, я помню.
– Ты уверена? – спрашивает Огаст. – Ты уверена, что не перепутала, потому что я оттуда?
– Нет, – говорит Джейн, – нет, теперь я помню. – Она резко двигается, как бывает тогда, когда она чувствует что-то большое, обхватывает Огаст руками и кружит ее. – Боже мой, ты волшебная, мать твою.
Огаст думает, пока ее ноги висят в воздухе, что никто никогда за всю жизнь не называл ее волшебной.
Они возвращаются к своим обычным местам: Огаст садится на край сиденья со своим блокнотом, открытым на самой сухой странице, которую она смогла найти, а Джейн начинает ходить по проходу, рассказывая все, что может вспомнить. Она говорит о закусочной в квартале, в которой она работала, о Дженни (отметка номер одиннадцать), о квартире на втором этаже старого дома и милом соседе, имя которого она не помнит. Огаст записывает все это и не думает о том, что Джейн поцеловала ее – Джейн поцеловала ее – Джейн положила ладонь на лицо Огаст и поцеловала ее, и Огаст знает, как ощущаются ее губы, и никогда не перестанет это знать, и...
– Ты услышала? – остановившись, говорит Джейн, невозмутимая, будто ничего не произошло. – Про снег в Мариньи? Похоже, ты на секунду отключилась.
– А, да, – говорит Огаст. – Все услышала.
Когда вечером она вваливается в квартиру, Нико бросает на нее взгляд и говорит:
– Ох, ты в дерьме.
– Все хорошо! – говорит Огаст, протискиваясь мимо него к холодильнику.
– От тебя сейчас исходит столько чувств, что я поверить не могу, что на тебе еще осталась кожа.
– Я все подавляю! – Она вытаскивает коробку с остатками курицы с кунжутом и открывает ее, засовывая холодную еду в рот. – Дай мне все подавить!
– Я понимаю, почему ты думаешь, что именно это и делаешь, – говорит он с искренним сочувствием в голосе.