22
Фин в эту ночь уж слишком беспокойный. Взглянув на плачущего мальчишку, покачала колыбель, удивляясь, как он умудрился не разбудить Луну. Совершенно мирно и непринуждённо сопит в соседней кроватке, невзирая на орущего брата. Он чувствовал что-то неладное, но Табита не придала этому особого значения.
Сегодня няня её детей на выходном, посему ей приходится целую ночь по первому зову проверять, что же случилось. Мальчик поуспокоился и теперь, прикрыв сонные слезливые глаза, вновь впал в совсем не глубокий сон, такой же чуткий, как и у покойного отца.
Вспомнив о нём, вся помрачнела. Прошло чуть больше двух месяцев, и столько же она не чувствует его более. В груди что-то болезненно защемило, и она поняла, что уже не заснёт этой ночью. За окном, как и всегда, пасмурно, солнце редко появлялось над городом, что, разумеется, радовало Табиту. Ей нравилось тёмное тучное небо, дожди, грозы, громыхания грома. Но всё это напоминало о времени с ним.
Ей слишком больно, и остаётся лишь надеяться, что их детям не выпадет столь печальная участь, что они не потеряют заложенную внутри силу из-за подобной утраты.
В кромешной тьме она пошла в сторону выхода из комнаты новорождённых и двинулась в сторону лестницы. Не слышала ничего, казалось, и не видела. Она пуста, нет в ней больше огня, потух, оставив жалкий пепел. Бесстрастное лицо, пересохшие губы, стеклянные глаза. Всё меньше она общалась с посторонними, даря лишь самое необходимое старшей дочери.
Он души в ней не чаял.
Тоскует по нему до сих пор и больше ни в ком не нуждается. Нет и злости на мир, ярости, ничего не осталось.
Табита
Его толстовка, всё ещё сохраняла драгоценный запах, который больше не принадлежит никому на свете и во тьме. По памяти спускаюсь вниз, невзирая на темень, которая поглощала весь дом. В большие окна гостиной пробирался мрачный свет луны. Она была такая же одинокая, как и я сама.
Моего мальчика больше нет, пора бы привыкнуть.
Не смогу больше прикоснуться к его бледной коже, запустить ладонь в волосы. Не почувствую его рук на своём теле. Хочу взвыть от боли, ведь шрамы напоминают мне о нём постоянно. Даже во снах не вижу его, не приходит.
У меня точно вата в ушах, ничего не слышу. Наливаю воду в стакан, но не спешу выпить жидкость. Упираюсь руками в столешницу, покачиваясь взад-вперёд.
По щекам побежали горячие слёзы, температура снова поднялась. Почему ты оставил меня? Что я сделала не так для него?
Голова, для полного счастья, тоже не осталась в стороне. Заболела в один момент, да так, что я сама кое-как держалась стоя.
Меня предупреждали об обязательных капельницах после родов, а Элис настаивала остаться в больнице, но я безалаберно отнеслась к этой процедуре. Главное не сломаться, вернувшись к наркотикам.
Тихо в доме, спокойно. Мёртвый, такой же, как и хозяин. Громко всхлипываю, прикладывая ладонь ко рту, дабы заглушить дрянной плач. Вся дрожу, мне холодно без него.
— М-мм, — издаю непонятный мучительный звук, когда в памяти всплывают воспоминания о нашей первой встрече. Вдыхаю запах его вещи и кричу в рукав от непосильной ноши. Конечно же, никто этого не услышит, я должна оставаться непоколебимой и сильной. Холодной, точно айсберг. — Скажи мне, что всё это неправда, вернись.
Задыхаюсь собственными слезами и трясущейся рукой беру наполненный водой стакан. Пью совсем каплю, чтобы хоть немного прийти в чувства. Всё это жалкая сказка, неудачное представление, с жутким концом. Хэппи-энды кажутся такими до тошноты банальными, но я ненавижу наш с ним конец.
Громко всхлипываю, дёргаясь от подступающей истерики.
— Почему же ты не поверила нашей дочери? — хриплый голос раздаётся откуда-то сзади, сочетаясь с оглушающим раскатом грома. Вся вздрагиваю.
Хриплый. Спокойный.
Это галлюцинации. Не верю, но всё же боюсь оборачиваться, ведь пребывая в незнании, можно надеяться на невозможный, дающий ветреную надежду, исход. Шумно ставлю стакан на кухонную тумбу и всё же боюсь двинуться с места. Это видение слишком реальное, слишком жестокое. Оно пройдёт, оставляя память о нём лишь только в моём сознании.
Почему я не поверила Лилит? Что упустила?
Распахиваю глаза, когда слышу звук размеренных ударов чего-то об дубовый массивный стол позади. Это уже слишком, чтобы оказаться всего лишь наваждением. Сердце перестаёт биться, всё меньше слёз стекает по красным щекам, рот приоткрывается в немом шоке.
Мне страшно, до жути страшно.
Поворачиваюсь слишком медленно, до последнего оттягивая момент познания истинны. Плотно закрываю глаза, не решаясь взглянуть вперёд. Черт возьми.
Для поддержки всё сильнее сжимаю край тумбы, которая теперь находилась сзади. Это сон. Лишь сон, и если это в действительности лишь царство Морфея, то извольте, я не хочу возвращаться. Не рискую сломать хрупкую корку надежды и открываю глаза, резко повернувшись в сторону окна, за которым сверкнула извилистая молния, ненадолго кидая отблеск на паркет из чёрной древесины.
Не могу медлить больше, не торопясь повернула голову в сторону стола.
Вдох... Выдох.
Он.
Совершенно расслабленно и по-хозяйски сидел на стуле, проворачивая любимый перечный нож в руке, слегка постукивая им же об деревянную поверхность. Обручальное кольцо на безымянном пальце той же руки поблёскивает под лунным светом.
Ноги подкашиваются, глаза вот-вот покинут глазницы. Открываю рот в откровенном шоке.
Живой, совершенно не изменился. Всё та же ухмылка, тёмные волосы, бледная, фарфоровая кожа. На нём чёрная футболка и джинсовая куртка. Вся дёргаюсь, пронизанная разрядом тока до мозга костей. Он словно светится в этой темноте.
Не может этого быть.
Судорожно сглатываю, а новая порция горьких слёз нескончаемым водопадом бежит из глаз. Я слишком много плачу, но мне не остановить этот поток. С силой прижимаю кисть ко рту, ведь не верю собственным глазам.
Дьявол.
Он лишь всё заметнее ухмыляется, словно и не было месяцев разлуки. Словно он не уходил безмолвно, оставив меня одну. И тогда, во время рождения двойни, это было не видение.
Он был там. Видел меня, видел их.
— Т-ты... — лишь шёпот срывается с потрескавшихся губ.
Встаёт, оставляя нож на столе, и немного проходит вперёд, мне навстречу, но всё же нас разделяют будто непостижимые километры. Ребяческие черты, щербинка меж зубов. Мне казалось, что если он подойдёт ко мне прямо сейчас, я просто распадусь на части от переизбытка того, что чувствую.
Он живой. Живее всех живых в гниющем мире.
Два маленьких шага с моей стороны, а обессиленные ноги отказываются держать измученное усталостью тело. Он подходит совсем близко. Настолько, что я уже слышу его дыхание и чувствую родной, более четкий запах.
Слишком близко.
Не сдерживаюсь больше. В открытую всхлипываю и трясущимися руками тянусь к нему, всё ещё боясь, вдруг прямо сейчас исчезнет, испарится. Что, как только я коснусь его призрачного силуэта, он тут же развеется, причинив мне ещё больше боли. Реву ещё сильнее и громче, когда его сильные руки обхватывают моё тело.
— Ты настоящий, — выдыхаю в его одежду. — Настоящий?
Вдыхаю тот запах, которым пыталась окружить себя всё время его мнимой смерти. Не хочу слышать объяснений, мне дорого лишь его присутствие. Он холодный, только что пришёл с улицы, где нежданно начали спадать маленькие, редкие снежинки. Часы показывают полночь.
— Таби, — громче всхлипываю, слыша своё имя в его манере, — я самый настоящий.
Он вернулся вместе с началом зимы.
— Только не отпускай меня, — крепче обнимаю его, боясь потерять снова.
Размеренный стук сердца в твёрдой груди, равномерное дыхание. Поцелуй в лоб.
— Не отпущу.
От третьего лица
Он взял обессиленное тельце на руки и прошёл в гостиную. Как блаженно было вернуться. Лёг вместе с нею на большой мягкий диван, прикрывая обоих пледом. Он, наконец, мог коснуться её. Позволить намного больше, чем просто слежка из укромного места за его девочкой, а точнее, за её полной сохранностью.
Не уснула, но глаза были закрыты, крепко сжимала в кулачке его футболку. Вот так легко он ворвался в её жизнь. Она не хотела спрашивать ничего, до сих пор пребывая в шоке, ведь испытала столько боли от, как оказалось, несуществующей потери.
Ему пришлось причинить ей боль. Неимоверную боль, но по-другому провернуть столь серьёзное дело было, увы, невозможно. Поглаживает её волосы, перебирая прядки. Вся дрожит от нахлынувших ощущений, ближе прижимаясь к его телу. Табита водила кончиками пальцев по прикрытому футболкой торсу, выводя непонятные узоры.
— Лили ведь знала, что ты живой, — и утверждение и вопрос одновременно.
— Да, абсолютно случайно заметила меня, — его грудь приятно вибрирует от тембра низкого голоса.
— Когда? — она приподняла голову, уставившись большими глазами на его лицо, тронутое ухмылкой. Он все больше улыбался и погладил девочку по горячей щеке. — Ты приходил сюда? — изгибает бровь, добавляя миловидному лицу крупицу серьёзности.
— Несколько раз, — пальцами коснулся её мягких губ, немного оттягивая нижнюю. Хотел попробовать её.
— Ах ты негодник, — тычет указательным пальчиком в его твёрдую грудь, игриво улыбаясь, — всё это время мог беспрепятственно заявляться сюда.
Задорно смеётся из-за поведения его девочки и тут же берёт её подбородок, придвигая ближе к себе.
— Как я мог устоять? — но прежде, чем он поцеловал бы её, Табита решила задать ещё один вопрос.
— Лили была с тобой, в её день рождения?
Кёрц задумался. Тот день был целиком и полностью посвящен его дочери, и он понимал, что, возможно, это только расстроит Табиту. Про Лилит зачинщики всей этой истории его смерти совсем забыли, наблюдали лишь только за поведением Табиты, и лишь поэтому он решился на такой подарок. Кёрц видел, что Лили чувствовала себя виноватой, но в то же время видел тёмные глаза, где вместе с тоской смешалась детская радость от времени с отцом.
— Да... — он хотел добавить что-нибудь, что успокоило бы его жену, но она горько улыбнулась.
— Девочка была очень подавленной, и я не понимала, что такого могло произойти, — минута молчания, которую Табита размышляла о чем-то и глядела в сторону. После, не дав ему среагировать, она наклонилась к своему мужу.
Два человека сливаются в поцелуе, который из невесомого, перерастает в пронизанный страстью и похотью. Столько времени разлуки, столько времени во лжи. Столько времени без возможности воссоединиться.
Она зарывается пальцами в его волосы и с силой оттягивает тёмные пряди. Отрывается ненадолго жадно, хватая ртом воздух, внимательно изучает его родные черты. Он ухмыляется. По-ребячески, ни капли серьёзности в этом мужчине в этот момент нет.
Пару отвлекает разрывающийся в крике ребёнок. Кричит пуще прежнего, пробуждая весь дом, включая и старшую дочь.
Табита шумно вздыхает, прикрывая рот ладошкой зевает, и медленно поднимается с его груди.
— Твой сын до жути беспокойный, — окончательно поднимается с дивана и, откидывая волосы с плеч, обтягивает его толстовку на своём теле.
— Я знаю.
— Элис? — не дождавшись скорого ответа сама произнесла очевидное. — Конечно Элис.
Заходя в детскую, девушка морщится от надрывного крика. Боже, что с ним не так? Кёрц садится на диван, завороженно наблюдая за Табитой. Она держит на руках его сына, который, почувствовав мать, перестаёт реветь, лишь редко всхлипывая. Необыкновенная картина. Поднимается с мягкого дивана и подходит к колыбели с проснувшейся Луной. Она тоже забеспокоилась, жалобно хныча и чувствуя недуг брата. Завидя глазками незнакомого до момента сего мужчину, она заинтересованно приоткрыла рот и широко распахнула разноцветные глазки. Девочка была красавицей, в свою мать и совсем немного в отца. Он протянул к ней свой мизинец, и малышка цепко схватилась за него маленькой ручкой.
Кёрц стал отцом во второй раз. Только теперь, видя своё создание, тот не испытывал недовольство или нейтральность в его сторону, но и радости при этом не было. Луна улыбнулась и теперь тянулась двумя ручками к папе.
— Возьми её. — Табита качала Фина и лишь мельком взглянула на Кёрца.
Он не знал, как это маленькое существо можно трогать. Возможно, боялся, но всё же хотел попробовать. Впервые.
Он аккуратно взял дочь на руки, бережно придерживая маленькую, с заметными тёмными волосиками, головку. Она радостно защебетала что-то, разглядывая нового человека.
— Ты ей нравишься, — улыбка не сходила с губ Табиты, которой в диковинку было наблюдать сложившуюся картину.
Конечно, он ей нравится, малышка чувствует отца так же, как чувствовала его, когда ещё была в животе матери. Он завороженно рассматривал детские черты, неосознанно начиная покачивать Луну.