8
Прошло больше месяца
— Мммм, — не могу уснуть, тошнота уже совсем распоясалась. Дошло до головокружения. Я не могу ничего есть, и не ем собственно уже три дня. Просто кусок в горло не лезет, а что хуже, совершенно ничего не хочется при этом желудок болит от голода. — Мамочки.
Привстаю, упираясь лопатками в спинку кровати.
— Таби, — он тоже проснулся, быть может, даже раньше, ведь мой сон далеко не из спокойных. Прежде чем самой проснуться, я уверена, поворачивалась из стороны в сторону из-за плохого самочувствия. — Что не так?
— Меня тошнит, — хнычу, уже совершенно не пытаясь обуздать собственные капризы. Хмурю лицо, прикладывая ладонь ко рту.
— Может зелёный чай? — поворачивается на спину глядя в потолок. Наверное, я достала его, может быть он предпочёл бы сейчас спать сладким сном, а не выслушивать моё нытьё.
— Не-ет, — сгибаю ноги в коленях, скидывая одеяло. Приятный холодок воздуха нежно охватывает кожу, немного успокаивая меня. Воздушный, лёгкий тюль идёт волнами, взмывая в воздух от сквозняка, который пробрался через приоткрытое окно.
— Успокойся, — как же он часто мне это говорит, уже по горло. — Тебе просто нужно поесть.
Поесть. Конечно, три дня специально не ела, по глупой прихоти. Не было такой жуткой тошноты в первый раз, и обусловлен тот факт далеко не незнанием имеющейся беременности. В этот раз всё внутри будто рвётся в клочья, а я уже не могу ничего скрыть. Бегло трогаю собственный живот, который для срока уже достаточно большой, больше, чем во время первой беременности. Думаю, не зная недели, многие сказали бы, что для токсикоза уже поздновато. Тем не менее.
— Ладно, — так же привстал, упираясь спиной в изголовье кровати подобно мне, — тогда чего ты хочешь?
— Да не знаю я, чего хочу! Знала бы, взяла бы уже давно, — ругаюсь, срываясь чуть ли не на крик. Мычу, когда внутри вновь что-то изворачивается. Если не умереть от этих мук, то от чего же ещё? А ведь это он хотел этого ребёнка, он хотел, он получит. А что мне? Мучиться всю беременность, при этом предусматривать полное удовлетворение мужа. Уже не справляюсь, от чего дурно.
Кёрц не срывается, не дерзит в ответ, лишь задумчиво пялится куда-то в пустоту.
— В любом случае тебе нужно поесть, — констатирует неоспоримый факт.
На сколько же хватит его терпения? На что он ещё готов? Готов ли исполнять и потакать всем моим прихотям? Пока справляется беспрекословно, за что ему низкий поклон. В который раз хочется просто заплакать. Выбрать самое простое, отчего ошибочно кажется, что все проблемы решатся.
Внезапно в голове что-то щёлкает. Кажется знаю, чего хочу.
— Может сыр, который заплетен в косичку, он соленый. Или огурцы, — первое, что приходит в голову сильносолёное, то и говорю.
— В холодильнике должно быть что-то из этого, — нехотя встаёт, а я вижу, как он устал.
Не то чтобы мне плохо из-за голода, больше мучает тошнота. Сон совсем отбило, теперь в основном всё внимание сосредоточено на моём состоянии.
Кёрц вернулся с банкой огурцов и с таким же недовольным и уставшим лицом. Полтретьего ночи, как тут быть бодрым? Бросает банку в скомканное одеяло у моих ног, а сам садится на край кровати со своей стороны. С некоторым сомнением поглядываю на продукт, но понимаю, Кёрц же просто взорвется, если я не попробую. Сама же потом ныть буду. Вот черт, насколько я немощная, даже крышку открыть сил нет.
— Кё-ёрц, — как могу смягчаю голос, ведь снова должна попросить его об одолжении. Меня немного успокаивает его взгляд, в котором и щепоти злости нет, всё заполонила усталость. — Я не могу открыть.
Он ухмыляется и принимает протянутую банку из моих рук. Ему не составляет практически никакого труда открыть её, хотя мне казалась, что емкость закрыта намертво.
Далеко не всегда я любила солёные огурцы, или, корнишоны, точно сама не знаю, как это называется. Они казались мне тошнотворными и совершенно несуразными. В общем и целом как еду я их не воспринимала. Откусываю с еле слышным хрустом одну штуку, а внутри что-то дёргается, когда солёный сок проникает в горло. Тошнота, конечно, не стихает моментально, но всё же, к моему счастью и его облегчению довольно быстро.
Протягиваю ему маленький огурчик:
— Будешь? — сама дожевываю свой в ожидании глядя на него. Он согласно кивает и садится на кровати, опираясь об её изголовье. Приоткрывает рот, и я аккуратно даю ему огурец.
Подумать только. Ночь на дворе, а мы сидим в постели, даже не занимаясь сексом, просто едим огурцы. Меня не тошнит, теперь внутри всё перестраивается. Жар тела проходит, точно болезнь, с вечера высокая температура снижается к утру и она отступает.
Ставлю почти пустую банку с оставшимися рассолом на прикроватную тумбу, и облизываю солёные кончики пальцев. Наконец это закончилось, наконец, совсем ещё маленький дьяволёнок внутри меня поуспокоился. Утром нужно будет попробовать хоть что-то поесть, а то Элис опять начнёт свои вечные нравоучения.
«Ты с ума сошла? Худая как спичка для своего срока!»
Или:
«Ты опять забыла про витамины? Да что ж мне с тобой делать!»
Нервы треплю ей регулярно. Даже вошло в привычку, и с каждым разом всё веселее и веселее. Я не воспринимаю её часто всерьёз, ведь ну не заложено это во мне. Материнство, забота, страх за своё чадо — всё чуждо. Ну не могу я заботиться о жизни, которая развивается внутри меня. Не чувствую я ничего, а все эти витамины для беременных принимаю, только когда сам Кёрц, собственной персоной, заставляет. На этом и заканчивается вся забота.
Быть может я рожу ему наследника и Кёрц успокоится, но всё равно понятия не имею, с чего вдруг он захотел ещё одного ребёнка. Просто, как ещё одна испробованная грань нормальной человеческой жизни? Кто знает, что в его голове, а я в это время не устану вторить: беременность — это ад. И богом клянусь, как бы абсурдно с моих уст это не звучало. Женщины, которые говорят про то, что беременность это лучшее что с ними происходило, бессовестно врут не краснея.
А мне ничего не остаётся, выношу и рожу. Возможно, ему просто нравится смотреть на собственных созданий. Такие же идеальные, такие же одаренные, но что для него важнее и восхитительнее, они бесчувственные. Как он сам.
Усталость заполоняет буйное сознание и призывает, наконец, вернуться ко сну. Сползаю на мягкую, остывшую подушку блаженно прикрывая глаза.
Кёрц, прежде чем вернуться в постель, покурил у окна и, не закрывая его, лёг рядом.
— Ничего не болит? — крепко обнимает, и я носом утыкаюсь в его грудь.
— Нет, ничего.
— Хорошо, — поцеловал макушку. — Я должен уехать на неделю, может больше. Договор с семьей Окай.
Меня не волновал никакой договор.
— Когда? — взволнованно смотрю на него, а Кёрц, зевнув, смеётся из-за моей реакции.
— Не волнуйся, — успокаивающе гладит талию и не выпускает из своих объятий. — Завтра, ближе к полудню выезжаем.
— С Фэсом?
— Да, Элис остаётся. Завтра же приедет в гости.
Я неопределенно замычала.
— Она опять будет меня отчитывать как маленькую девочку!
— А ты разве не маленькая девочка? В любом случае, слушайся старших, — продолжает смеяться надо мной, а я хмурюсь.
— Не буду. Она ненамного меня старше, — всего на 6 лет.
— Получишь, если только узнаю. Мне всё расскажут.
— Тогда ты вернёшься раньше? — азартно, замышляя явно что-то нехорошее, гляжу на него, чаще хлопая ресницами.
— Обязательно, но при таком раскладе моё возвращение тебе уж точно не понравится. Выбор за тобой, девочка.
Он всё ещё ставил в пример тот случай, когда отшлёпал меня. От одного воспоминания я дергалась.
— Ладно-ладно, тоже мне, диктаторы.
— У тебя есть только один, и достаточно слушать его, чтобы не получать.
Если он захочет, сделает это и без причины.