past
— И что теперь? — ранки на губах неприятно щиплет из-за горячего чая. Он кислый, горячий, красный. Каркаде. Мне всегда нравился этот чай. Не знаю, где Кёрц его достал, в этом городке непросто было бы... Но он просто спросил, чего бы я хотела, а чай, это единственное, что я на самом деле была с состоянии осилить.
Вот уже неделю это продолжается. Я бездейственно сижу в кровати, лишь только иногда пробуя подняться. Ноги болят, коленные суставы трещат, подобно старому дряхлому дереву. Я стала затворницей. В целом, если подумать, последний раз я была на улице до всего этого, когда разговаривала с Диланом. Почти две недели прошло, это не так много, но мне скучно, и... тяжело. Да, именно тяжело, ведь оставаться с ним наедине теперь непосильно. Сложно назвать то, что делает Кёрц заботой, это слово не стыкуется с ним самим. Он просто продолжает возиться со мной. Меняет капельницы, кормит через силу и путём давления, что и становится причиной моих психов и его злости. Он отказывается принимать от меня ответ «нет», а на любые пререкания удостаивает лишь только взглядом, полным ярости.
— Покажи руку. — Не дождавшись пока это сделаю я сама, взял мою кисть и выпрямил руку, в которой был катетер. Я уже привыкла к этой штуке.
Сегодня должна была прийти Элис, но мне всё равно. Свободной рукой продолжаю держать кружку, из которой всё ещё клубился тёплый пар.
— Ты не ответил. — Он не обращает внимания на мои слова. Меня будто и нет здесь.
— Держи руку прямо, — игнорирует. Опять игнорирует.
Да черт возьми! Я же не кукла! Я не сижу здесь как предмет мебели или статуэтка для красоты. На сегодня препараты закончились, насколько я помню, осталось принять таблетки и до завтра он оставит меня в покое. И так каждый грёбаный день. Не знаю чем они меня пичкают, пока всё моё внимание сосредоточено на другом.
— Кёрц! Прекрати! Хватит, достаточно! — всё, пороховая бочка взорвалась, терпение кончилось. Я не могу так больше, он не видит меня, смотрит и не видит, смотрит сквозь. И даже сейчас, когда я кричу на него, он продолжает спокойно убирать трубочку, забрасывая её на держатель для пакета с раствором. — Ты понимаешь вообще? Я целыми днями ем, пью и сплю, это всё! А ты сам меня не слушаешь, не видишь и не воспринимаешь как что-то живое, — махаю рукой, которая стала болеть из-за резких движений и толстой иглы в ней. Кружка дёрнулась в моей руке, и капля кипятка попала на оголенную кожу ноги. Я не обратила на это внимания.
— Я просил тебя не двигать этой рукой, — снова. Мои крики для него ничто, пустое место. Ни одной эмоции на совершенно бесстрастном лице. Недовольство и раздражение в тёмных глазах.
— Да как мне до тебя достучаться!? — не оставляю глупых попыток, но ему всё также, наплевать.
Он ушёл на кухню, вызывая у меня сплошную ярость. Опять заставит есть через силу, как же я устала от этого. И теперь, когда он полностью показывает свою безразличие, холодность и власть, в голове явственно всплывает вопрос: зачем? Зачем я очнулась, разве не лучше было умереть?
— Ешь. — Я даже не посмотрела в тарелку. Он бесцеремонно практически вырвал кружку из моих рук и отнёс её на стол. Дело уже даже не в нежелании, дело в самой ситуации.
— Я не хочу. — Сцепляю руки на груди, чем злю его ещё больше. Он же говорил не двигать рукой.
— Мне без разницы, ешь.
Пока не видит наличие назревающего конфликта. Хотя действительно. Какая разница? Он всегда получал от меня то, что хотел, что же теперь изменится? Ничего, ровным счетом.
Он собирается куда-то, не знаю. Точно не к Фэсу, хотя черт знает этого мужчину и что у него в голове. Мне уже самой глубоко наплевать.
— После примешь таблетки, — надевает куртку и сразу же накидывает капюшон.
Стоило бы заткнуться, но я не могу оставить всё это... ущемление. Уже тогда я знала, я всё знала, но всё равно шла босыми ногами по осколкам, что безжалостно проникали в кожу, окрашивая свои острые вершины горячей кровью. Когда он уже у самой двери я говорю:
— Нет, — это заставляет его обернуться. От едкого пронизывающего взгляда становится не по себе. С ним мне было хорошо, он мог сделать мне приятно. С ним мне было больно. С ним мне было страшно. А что теперь? Теперь всё стёрлось, бросая один общий луч смешанных отрывков из прошлого лишь только на эту, «холодную» ситуацию в настоящем. — Я уже сказала. Не хочу и не буду.
Всё, для него это неподчинение и пререкания конечная точка. Кёрц слишком быстро оказался рядом. Он до боли сжал мою челюсть, не позволяя отвернуть голову. Плотнее сжимаю губы и прикрываю глаза. Мне больно, но влагу в уголках глаз вызывает грусть. Ему всё равно. Звериный взор являл точное и совершенно непредсказуемое для меня бешенство.
— Ты, маленькая... — прерывается на полу слове, еле сдерживаясь. Его пронзительный взгляд сжирает меня насквозь, он словно хочет прожечь во мне дыру, нагоняет самый настоящий ярый страх своим голосом, который не превышает громкость злостного шёпота. Вижу, как дёргается другая рука парня, еле держится. Кто знает, какое словечко он на самом деле хотел сказать. — Ты будешь делать то, что тебе говорят. Может больше, но никак не меньше. А если не хочешь почувствовать что-то, что тебе на самом деле не понравится, сделаешь всё так, как я сказал. Поняла?
Его пальцы всё сильнее давят на кожу, оставляя синяки. Он близок с моим лицом, а я совсем потерялась. Удаётся сотворить лишь кроткий кивок, после которого он грубо дёрнув мой подбородок, отпускает меня. Облегчённо выдыхаю, стараясь не зареветь прямо перед ним. Сам сделал меня слабой. Кёрц определённо точно, об опровержении этого и речи не шло, знал, что я далеко не домашняя зверушка. Он прекрасно понимает, чего мне стоит это повиновение. Открыв дверь, опять нашёл как меня добить, при том голос оставил спокойным, таким, словно и не было ничего.
— Чтобы когда я вернусь, всё было сделано.
Медленно ложусь на кровать, сдерживаясь из последних сил. Пусть он уйдёт, пожалуйста, пусть он уйдёт.
Дверь захлопнулась, а я дала волю ненавистным слезам. Уже не беспокоясь о том, что он всё ещё не так далеко отошёл и может спокойно услышать мои громкие рыдания. Мне никогда не было так тяжело. Он словно морально растоптал меня, в очередной раз показав своё превосходство. Он опережает меня во всем, везде и всегда. От этого тошно.
Прикладываю две ладошки к лицу, приглушая разрывающий крик. Как же больно. Всё плавится внутри меня, в голове ураган мыслей, которые нельзя упорядочить или замедлить. Ничего. Я не хочу думать. Знаете, тот момент, когда люди наоборот хотят приглушить собственные чувства, вразумить самих себя, чтобы мозг возымел верх над глупыми эмоциями. Сейчас я полная противоположность.
Конечно, это далеко не первый раз, за всё время после моего «пробуждения». Синяки его ярости красовались и на других частях тела, но уверена, моё неподчинение это очень весомый аргумент.
К черту всё. Он же не убьёт меня, когда увидит, что не послушалась. К другим издевательствам уже готова, хоть и знаю, если он захочет, найдёт то, что вовсе выбьет из меня остатки какого-то собственного стержня, сломает.
От третьего лица
Она заснула в этих рыданиях. Маленький мокрый круг образовался от слёз девушки на ткани чёрной подушки. Настолько сильной оказалась истерика, что даже во сне Табита продолжала всхлипывать. Он на самом деле знатно поиздевался над ней, а самого даже не дёрнуло, когда видел её полные боли глаза. Уже когда уходил знал, будет реветь, ведь заметил этот блеск в глазках. И чтобы доказать самому себе, что догадки верны, не спешил отходить от двери когда вышел, и оказался прав. Она сразу же заплакала, практически взвыла. Он стоял там дольше, чем планировал, слушая её истерику, сам не понимая зачем. Пусть плачет, раз не понимает или отказывается понимать, что выбора ей не дают. Продолжает противиться ему, перечить, постоянно выводит и провоцирует на скандал.
Купив сигареты, уже докуривал третью, пока возвращался. Элис увидит новые синяки на личике Табиты и опять начнёт докапываться. Возникнут новые вопросы по поводу его обращения с ней.
Он старался как можно меньше разговаривать с девчонкой. Кёрц мог сорваться, а ей пока и малейшие нагрузки вредны. Сегодня вконец вывела его из себя. Ему так хотелось ударить её, вразумить тем самым, но он видел, как напугал лишь только взглядом. На том терапия и закончилась, приструнил девочку.
Разумеется, она не выполнила его «просьбу». Уснула, обессиленная прошедшей истерикой. Она была одна, когда нельзя было оставаться в одиночестве. Может хоть так поймёт, что бесполезно с ним спорить. Сначала он попробовал её разбудить, но, как и ожидалось, не вышло. Она крепко уснула.
— Откуда эти синяки? — Элис говорила шепотом, несмотря на то, что ей сказали про крепкий сон Табиты. Всё равно боится разбудить. Она указала на красноватые, в некоторых местах уже посиневшие пятна на скуле и подбородке спящей.
— Не важно, — стряхнул пепел в старую, пожелтевшую тарелку вновь делая затяжку.
— Нет, важно. Ты же понимаешь, что это не нормально. Ей же больно... — Элис на самом деле очень волновалась за девушку, которую в последнее время видела только в таком бессознательном состоянии и с новыми синяками. То на руках, то на плечах, впервые на лице. Раньше она знала, из-за чего они появляются, но сейчас очевидно что-то изменилось.
— Не вмешивайся. — Кёрц покачал головой, складывая очередную порцию таблеток в выдвижной ящик стола. Он не хотел с кем-то разговаривать на тему его отношений с девочкой и уж точно не собирался этого делать.
«Ей же больно...»
— Но в... — девушка не успела договорить, её прервал Фэс. Он помотал головой, как бы говоря, что не стоит выводить Кёрца из себя.
— Что ж, — Фэс встал, хлопнув себя по карманам штанов разряжая тем самым обстановку, — ладно, мы пойдём. Звони, если что случится.
Взяв Элис за руку и перекрывая всевозможные её вспышки, поспешил вывести жену из этой квартиры.
А Кёрц, наконец, взглянул на девушку. Он сильно обидел её.