32. Аня
Все еще помню этот вкус...
Вкус подлинного падения. Вкус ледяной смерти. Вкус беспощадной истины...
Я могу ненавидеть этого мужчину. Могу его презирать. Могу шипеть и плеваться ядом до полного истощения запасов внутренней жидкости.
И не чувствовать земли под ногами, когда его узкие губы касаются пылающих моих...
– Ох, Холера...
Его шепот обжигает мое лицо и пробирает меня всю насквозь холодным ужасом и оглушает тяжелой волной.
Поздно бежать. Поздно спохватываться. Я проиграла. Я снова приняла решение, и снова не смогла ему последовать. Зато теперь у меня есть полное право пройтись волосами по коротким темным волосам от шеи вплоть до мужского затылка. И улыбнуться томно.
– Арсений Сергеевич?..
Второй его поцелуй – абсолютно его, тяжелый и жадный, иссушающий и пьянящий...
Именно такие поцелуи сносили мне крышу три года назад. И сейчас это все еще работает!
Ох, какое ж утром меня будет похмелье...
Утром?
Да, без сомнения. Он не уйдет. И я из его хватки не выпутаюсь. Еще могу. Но не хочу, абсолютно!
Я пыталась.
Видит бог я весь день пыталась.
Отодвигалась всякий раз когда он задевал меня плечом...
Нарочно не вздрагивала когда наши пальцы сталкивались на одной детальке чертового домика...
И почти свихнулась, когда Каро в приливе восторга от подарка, сгребла в обнимашечный свой захват не меня одну, и не своего дарителя, а сразу нас двоих, сталкивая лоб ко лбу, притирая нос к носу...
Будто подчеркивая, что в каком-то из миров мы могли бы быть вместе все...
И как могло бы быть прекрасно...
Пока я рефлексирую, Попов не теряет времени. Попов подталкивает меня к пустой кухонной столешнице с очень четким намереньем.
Я же вонзаюсь в его плечи ногтями.
– Не здесь!
– А где? – он выдыхает жарко, его взгляд обволакивающий и затуманенный...
Мне прямо сейчас пара конструктивных мыслей дается ценой чудовищной муки.
Спальня далеко, и путь к ней лежит через гостинную, в которой спит Антон. Какова вероятность, что мы его разбудим? В ванной шумит водою мама, и некуда, некуда нам с кухни бежать...
– Ладно, здесь. Но дверь надо запереть сначала, – выдыхаю, решаясь на уступку.
Такая вот цена у родительской страсти – всегда и везде бояться, что тебя запалят. А раньше можно было где угодно и сколько угодно! Но это ты осознаешь, только когда становится некогда отступать.
Попов шагает к двери так быстро, что отчетливо виден его страх.
Но когда Попов берется за ручку двери – оборачивается ко мне с вопросительным прищуром.
Ничего нам не надо. Ни слова. Он приподнимает бровь – я слышу его немое: "Уверена?"
Ерошу пальцами волосы и закусываю губу.
"Нет, не уверена. Но..."
Устала от этого безумного режима "меж двух огней". Устала передумывать. Устала хотеть и бесконечно бить себя по пальцам – не трожь, не верь, не вздумай даже!
Щелкает замок – сгорает последняя соломинка. Не нужная уже совсем никому соломинка.
Жесткие мужские ладони сминают мои бедра. Жаркие губы впиваются в шею с голодом вампира.
Так дико!
Я уже и забыла что можно вот так, не "когда положено" и "где положено", а где попало, под звон сметаемых моим бедром тарелок.
Спасибо хоть не на пол! А нет, вот что-то звучно всхлипнулось, разбиваясь. Только я все равно не смотрю, мне сейчас не до этого! Я ныряю пальцами под широкий жесткий ремень. Стискиваю в пальцах горячую мужскую плоть...
Сука...
Как же бесит меня этот член.
Одним только фактом что три года его во мне не было!
– Холера!
Это не стон, не рык – рваный всхрип, какой бывает когда копье прошивает грудную клетку насквозь. Ну или когда одного озабоченного мудня, который очень давно не трахался, берут за его рвущийся в бой агрегат.
Попов двигает меня к себе резко, будто реально надеясь членом продрать многослойный подол праздничной юбки насквозь. Я же просто выставляю вперед вторую ладонь.
– Не так быстро!
Удивительное рядом – Попов мне уступает. С силой, до боли впечатывает пальцы в мои бедра, будто стремясь отпечатать узор ткани на коже, но все же замирает. Подставляется.
Честно?
Серьезно?
О боже!
Я и сама понимаю, что улыбка по моему лицу растекается жестокая, но ничего не могу с собой поделать.
А как иначе? Я держу его дружка в своих пальцах. С нарочитой неторопливостью веду пальцами по стволу, освежая в памяти этот неповторимый узор из вен под тонкой кожей. Скольжу кончиками когтей по яйцам.
Я вижу, как проходится внутри него эта волна – первый приступ алчного стремления покончить со всеми моими играми. Вижу как разгораются в темных его глазах яркие искры. Вижу. И улыбаюсь еще откровеннее и бесстыжее. Мне плевать, чего ты там хочешь Арс. Плевать. Я хочу вот так. Хочу терзать тебя, выпустить всю твою кровь из жил до последней капли. И буду делать то что делаю – неспешно тебе дрочить, плавно, вдумчиво, то и дело облизывая пальцы и возвращая их на твой член.
И все это глядя в твое лицо.
Пока не высохнут досуха твои наглые губы, что смели в гребанном ЗАГСе целовать эту чертову курицу.
Пока искры в твоих глазах, лживых, неверных твоих глазах, смотревших на неё, не запылают адскими безднами.
Пока тебя не затрясет, люто, отчаянно, и по телу твоему не пойдут характерные волны близости к оргазму.
Чтобы я усмехнулась и только сильнее сжала твою плоть в пальцах, осознанно причиняя боль.
– Не спешите, Арсений Сергеевич. Вы так просто не отделаетесь!
– Смерти моей хочешь, Холера? – он выдыхает еле слышно, склоняясь ко мне чуть ближе.
– Может быть и хочу, – шепчу, задирая нос повыше, – может быть, я хочу этого больше всего на свете сейчас. Что ты сделаешь? Можешь вот так просто взять и сдохнуть?
В моей груди клубится только тьма. Жесткая, злая и... такая горячая тьма. Невыносимая!
Этот гад только самыми кончиками пальцев моей щеки касается, а болезненный спазм скручивает меня и выгибает ему навстречу. Ненавижу!
– Малышка! – он шепчет это, скорее лаская мою кожу своим дыханием, чем умасливая словами, – я все что захочешь для тебя сделаю. Но может я тебе еще пригожусь живым?
– Ты? Для чего бы? С чем по твоему я не смогу справиться без тебя?
Плевать, что его ладони уже благополучно залезли под мою юбку. Плевать, что подол отползает все выше, под натиском вездесущих Поповских лап. Он еще не победил. Я еще держусь.
Это временно, конечно.
И когда длинные пальцы все-таки задевают тонкую кружевную лямочку – можно сказать, я оказываюсь, в совершенно безвыходном положении. И что тут остается? Ничего. Только нападать первой – впиваться в его рот губами, пряча в этом жесте отчаянье.
Сейчас он все почует. Сомнет пальцами мокрую тонкую ткань. И притворяться я уже не смогу.
Я ведь его хочу.
Так люто хочу.
Аж стыдно!
Жду когда поймет. Жду разоблачения. Жду его триумфа. А получаю – тихий вздох и жаркий поцелуй в ложбинку у ключицы.
– Боялся, что не хочешь, – тихонько шепчет Попов и пальцы его бессовестно прижимаются к тонкой мокрой ткани.
Мне казалось, я до этого горела, но нет. Тлела. И запылала вот прямо сейчас.
– Господи, – тихонько всхлипываю и захватив его ногами, прижимаю к себе. И каменный его стояк без всяких препон прижимается к моей промежности.
Секунды до столкновения: три! Две! Одна! Ба-бах!!!
– Бля...
Моя плата – его лицо. Отчаянное лицо мужчины, который оказавшись в женщине внезапно осознал, что не так уж далек от разрядки, как ему казалось.
Что ж...
Верю, что давно секса не было. Пусть Антону целых двенадцать, никто не сказал, что это помогает личной жизни. Даже наоборот. Каролинке гораздо проще найти няню, чем компанию Антону.
Я уже набросала в уме набросок ядовитой улыбки, с которой буду принимать его извинения, но Попов выдыхает и удержав настрой, снова толкается внутрь меня.
И правда ведь: "Бля!"
Идеальное слово. Идеально подходит для описания ощущений...
Боже... Ну почему, почему он такой охуенный? Почему именно он так подходит мне? Почему, почему, почему!
Мы трахаемся самозабвенно и яростно, под звук сметаемых в стороны вилок и баночек со специями. Я стискиваю Попова ногами, так, что странно, как не сломала его пополам. Он – впивается в мои волосы с такой силой, будто скальп по-настоящему хочет над своей постелью повесить.
Вся столешница скользкая как каток, от того как сильно я истекаю. Под моими ногтями уже столько Поповской крови – хватит Каро на генетическую экспертизу.
Господи, сколько же там внутри чувствительных точек! Как легко их достать, оказывается вот этим вот конкретным членом! Я же умру сейчас! Опять! И станет подо мной еще мокрее, и я потом вовек эту столешницу не отмою от следов этого осквернения...
Когда мы приходим в себя – на кухне уже темно. И в квартире тихо-тихо, все звуки сосредоточились тут, даром, что я даже пискнуть себе не позволяла, давила в себе звуки в зародыше. Кажется, наша жадно-жестокая возня – это и без криков возмутительно громко.
Свет не включаем. Спасибо луне-вуайеристке, на кухне моей достаточно света, чтоб я видела все. А что не видела – то ощущала.
Пальцы Попова на моей коже – мелко дрожат от усталости, но жадно стискивают, пытаясь меня удержать. Мои – тоже трясет, и по кой-то черт я пытаюсь ими застегнуть рубашку, которую сама же и лишила пуговиц чуть раньше.
– Ну и что? – Арс тихонечко фыркает мне в ухо и трется щетинистой щекой об кожу рядом, – если ты хочешь вернуть мне должок, самое время вышибить меня из квартиры, швырнув в морду мои же штаны.
Кошусь взглядом ниже и хихикаю.
Штанов на нем и правда нет, свалились в нашей сутолоке, и обиженно уползли к дальней ножке стола. Лежат там темной бесформенной кляксой.
– Котенок, – мужчина обреченно вздыхает, – скажи мне честно, ты нарочно молчишь?
Фыркаю еще откровеннее.
Но молодец ведь, догадался!
Мне все еще больно, от того лишь, что мы сейчас здесь, и ты – вдыхаешь мой запах.
Мне бешено больно, но сделать как ты предлагаешь, сделать правильно и справедливо...
Я сейчас не могу.
– Не хочешь прогонять? – увы, но Попов трактует мое молчание абсолютно правильно, – тогда позволь тебе помочь, котенок.
И в полной тишине, в моей затопленной лунным светом кухне он помогает мне поправить задранный чуть не до ушей топ, возвращает юбку на место, поднимает с пола трусы... И нарочно отводит руку с ними в сторону, подальше от моих загребущих пальцев.
– Отдай! – накал моего возмущения сразу какой-то неземной, – ты охренел что ли, Попов?
– Неправильно, – с непередаваемой наглостью парирует мерзавец невозмутимо отходя подальше и поднимая брюки, – правильно – вы часом не охренели ли, Аресний Сергеевич. Вы как к декану обращаетесь, студентка Иванова?
– Ты... Ты... – у меня слов нет, одни звуки и те не самые членораздельные, – трусы мои отдай, сволочь. Знаешь сколько они стоят? Я вот знаю и мне до сих пор от этого дурно. Хочешь сувенирчик на память – возьми вон магнитик. Как раз у холодильника стоишь!
Пока я пыхчу – Попов даже ухом не ведет. Штаны надевает, вместе с притаимившимися в них трусами. И трусы мои все это время держит он... В зубах. Лучшего места не нашлось конечно.
До меня доходит, что как только ремень затянется и застегнется ширинка – вероятнее всего, мой предмет интимного гардероба перекочует к Попову в бездонный его карман, и достать оттуда уже вряд ли получится, а вот сейчас...
Не знаю, когда он разгадывает мой прием. То ли со столешницы я соскакиваю не достаточно молниеносно, то ли блеск в глазах меня выдает... Неважно. Смысл в том, что когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы вцепиться и выдернуть свое имущество из наглых блестящих мужских зубов – Попов уже снова держит свой трофей в руках, и более того – он эту руку задирает чуть не к самому потолку.
Потрясающе.
Ситуация "школьная стычка", в которой хулиган-задира отнял у худенькой отличницы её пенал. И скалится, пока она подпрыгивает.
А я подпрыгиваю, да.
Раз! Другой! Почти достала – мазнула по пальцам ногтями, ощутила прикосновение к ткани костяшками. Рванулась в третий раз, сильно, сцапала свой приз, отпрыгнула назад и ... ахаю, обнаружив под пяткой какую-то скользкую лужицу.
– М-м-ма-а-а... – не успеваю договорить, и упасть не успеваю... Вместо твердого пола под задницей чувствую только две широких ладони на талии. Попов ловит меня за несколько дюймов от пола, помогает подняться, но при этом – мой трофей снова перекочевывает в его руки.
– Это мне за спасение, – нахально заявляет он, утрамбобывая злополучные труселя в карман. Вот ведь! Черт меня дернул надеть сегодня именно это белье! Обычные хлопковые было бы не так жалко!