22. Аня
– Ох, Анюта…
На мамин голос я оборачиваюсь, и губы почему-то сами складываются в слегка виноватую улыбку. Я так привыкла трепетать над мамой, что теперь не сразу удается принять, что слезы на её глазах – это знак глубокой растроганности, а не огорчения.
– Девочка выросла? – фыркаю неловко, а сама осторожно пробегаюсь пальцами по тонкому воздушному подолу.
– Ты не просто выросла. Ты выросла самой красивой невестой на свете, – мама говорит медленно, и от того наверное её слова настолько эффективно вгоняют меня в краску.
– Да брось. Не самой, – неловко улыбаюсь и снова смотрю в зеркало. Поднимаю руки к волосам, касаюсь одной из шпилек, которыми закреплен тонкий и длинный шлейф фаты. Убираю руки.
Нервоз меня колотит жуткий, а парикмахер уже ушла, поврежу сейчас прическу – поеду в ЗАГС лохудрой.
– Ва-а-ай, – проскользнувшая вслед за бабушкой Каро заходится восторгом и тянется к белоснежному моему летящему платью жаждущими впечатлений ладошками.
– Нет, нет, Каролина, испачкаешь! – мама подхватывает мою малышку на руки, удерживая белую ткань от встречи со следами поедания мандаринок. Я же вижу обиженно оттопыренную губку Карамельки и сдаюсь. Не даю ей пощупать платье, но сама подхожу поближе, стискиваю любимую мордашку с двух сторон ладошками, и касаюсь кончика носа дочери своим.
– Вот кто у меня самый красивый, – шепчу нравоучительно, покачивая головой из стороны в сторону. Каре нравится вот так вот тереться с любимым человеком носами, и она радостно хихикает.
Ну вот и чудно! Не хочу чтобы в день, который обязан стать самым счастливым днем моей жизни, моя дочь куксилась и грустила. У нас с ней будет Кир. Самый замечательный, самый заботливый, самый надежный.
Мне даже не пришлось просить у него прощения – сам пришел, уже через день после ссоры. Пришел, постучал дипломатично, посверлил испытующим взором.
Я тянулась к его плечам, как к двум оголенным проводам – оттолкнет или не оттолкнет. Не оттолкнул. Привлек к себе. Зарылся носом в волосы и сообщил, что нашел нам ресторан для росписи взамен упущенного.
Я что-то попыталась пропищать, он качнул головой, всем лицом показывая, что тема ему неприятна и лучше забыть. И вправду так оказалось лучше. Не высказывать друг другу рвущиеся изнутри обвинения: “Почему ты позволила? Почему ты просто стоял и смотрел?”. А просто… Забить. Оставить тему за спиной и сосредоточиться на важном!
С другой стороны…
Если бы мы поговорили, может, это сосущее чувство в груди не высверливало бы меня всю эту неделю, становясь только противнее с каждым днем?
– Анюта, я цветы принесла, – в комнату пробираясь между чемоданами вваливается Ленка, и заметив как грозно складывается моя физиономия, торопливо закрывает за собой дверь.
На Красновой светлое платье, не самый удачный цвет, но Ленка при его выборе руководствовалась исключительно тем, чтобы платье не превращало её в бледный полутруп. Я вообще-то хотела, чтобы Ленка осталась в больнице, с её-то травмами, но эта коза свинтила оттуда аж позавчера, доехала до меня под конвоем охраняющих её медсестер, и судя по всему держалась на ногах только благодаря ослиному упрямству и обезболивающим.
И носилась, лезла, решала всякие вопросы, которые я терялась как решить.
Например, как забрать из рук припоздавшего курьера цветы и не попасться на глаза жениху, который даже оккупировав для своих целей не проходную комнату, но кухню, имел оттуда неплохой вид в прихожую. Конечно, можно было бы двигаться по его квартире перебежками, предупреждая чтоб он не выходил и не выглядывал в прихожую пока я забираю цветы, но… Знаю я все эти идиотские случайности. А Ленка помогала этим случайностям не случиться. Наверное, ничего нет удивительного, что поперек её пастельно-розового платья наискось красовалась ленточка “Почетный свидетель”. А может и есть. Просто я не хотела никаких других вариантов, кроме неё. Как-то так вышло, что за эти три года я обзавелась кучей знакомых и приятелей, но место лучшей подруги… нет, не пустовало. Оно оказывается все это время было закреплено за этой невротичной, бедовой девицей, вычеркивать которую из жизни было выше моих сил.
Да и зачем?
Кто еще, вот так, по пиратски зажав в зубах новую порцию шпилек, будет суетливо украшать мою прическу мелкими белыми бутонами живых цветов, принесенных вместе с букетом.
– Букет ловить будешь? – хмыкаю я тихонько.
– Неа, – Ленка качает головой, – не дай бог. Если я за Герасимова еще и замуж выйду, я вообще за пару недель повешусь, так что…
– Ой, да при чем тут Герасимов, – вздыхаю я тихонько, – может ты кого другого себе найдешь. И вообще, это же просто смешная примета.
– Смешная примета, да? – Ленка насмешливо щурится, – ну так если это все ерунда, так чего ты тогда от жениха своего только что в шкаф еще не спряталась? Или это ты так предсвадебный мандраж переживаешь?
Хороший это на самом деле был вопрос – почему я прячусь от Кира. В его, между прочим, квартире, это было единственное капитулятивное условие – чтобы я находилась по возможности как можно дальше от Попова.
И я переехала, перебралась, даже не поднимаясь на этаж выше, посылая Кира за вещами, но вот сегодня остро об этом жалела.
Дурацкая примета! Даже не наша между прочим!
Вот только эта рефлексия ни разу не помогала!
Каким-то странным шестым чувством я ощущала – мне нельзя показываться Киру в свадебном платье до ЗАГСа. Что-то случится плохое!
– Что например? – иронично уточняет Краснова, – думаешь, видал он невест и покрасивше? Очень сомневаюсь, что такие вообще есть! Те воблы, что на Мисс Мира выступают и в подметки тебе не годятся.
У меня не было ни примеров, ни логического понимания своего страха. Зато я прекрасно знала себя – если уж жахнуло, просто сожми зубы покрепче и подожди пока тараканы не перебесятся.
В моем случае – они уймутся сразу после свадьбы наверное!
– Ну все, – Ленка вынимает изо рта последние две шпильки и бросает их на комод, заменивший мне пока туалетный столик, – ты готова сражать этот мир наповал.
Идеальный расчет – это можно судить только даже потому, что из кухни доносится бодрый голос Кира.
– Анюта, кареты поданы. Нам пора ехать!
Нужно отдать Киру должное – над моими идиотскими заморочками он трепетал как над своими. И блажь мою немыслимую – избегать встречи с ним до воссоединения у украшенной розами арочки посреди ресторанного зала, выбранного для выездной регистрации он хоть и встретил очень скептической миной, но… Закатил глаза и позвонил в агентство автопроката, чтобы нам с ним прислали не один, а два лимузина. Я ужасно угрызалась совестью, памятуя что за срочное бронирование в том агентстве конская доплата, но… Паранойя грызла меня сильнее.
План был феерически придурочный. Кир должен был раньше меня выйти из квартиры, спуститься на лифте и как только Ленка ответственно следящая за двором в окно, не маякнет мне что жених мой вышел из подъезда – вот только тогда на выход направлялась я.
Кир выходит. За ним уходят мама и Каро, обеспечивающие мне прикрытие. В квартире Кира остаюсь только я и Ленка. И праздничная суета вдруг становится тишиной, загадочной и странной, окутывающей с головой.
Господи, как же кругом идет голова. И пальцы трясутся. И новый приступ лихорадочной тревоги скручивает желудок, как мокрую тряпку.
Как бы побыстрее пережить этот день, побыстрей его перемотать и проснуться завтра уже…
От произнесенного мысленно слова “жена” голова кружится еще сильнее. И я смотрю на себя в зеркало, стискивая в руках чертов букет, с чертовыми фиалками, и…
– Что-то не похожа ты на счастливую невесту, Анька…
Ленка сидит на подоконнике и говорит негромко. Когда я бросаю взгляд на неё – она на меня не смотрит. Но точно смотрела – я вижу как плотно она стискивает губы. Как обычно, когда видит что-то не вдохновляющее.
– Просто волнуюсь, – логичный вроде как ответ звучит бесцветно и глупо. Я сама услышав его озадачиваюсь сильнее некуда.
Почему так?
Волнение и страх – это понятно, логично, но отчего в моем тоне так отчетливо звенит не что иное как обреченность? Будто Кир – это не мой добровольный, прекрасный выбор, а напротив – гнусный мерзавец, заставивший меня подать с ним заявление шантажом и угрозами.
– Просто волнуешься? – Ленка повторяет эхом, все так же глядя во двор, – Анюта, я зареклась вмешиваться в твою личную жизнь, но на самом деле… Не похоже что ты сейчас просто мандражируешь. Похоже, что ты все-таки сомневаешься в своем выборе.
– Нет! – я вспыхиваю от этой её гипотезы, – с чего бы это мне в нем сомневаться?
– Не знаю, – Ленка задумчиво проводит ногтем по плечу, оставляя на нем глубокую бороздку, – кому это знать, как не тебе?
Её не в чем обвинить, она не проговаривает ничего конкретного.
Но почему-то в голову лезет кое что очень даже конкретное!
Один поцелуй – невыносимо горький, необъяснимо жгучий.
Две руки – сильные, жадные руки. Ведущие себя прилично, но умудрявшиеся даже простое объятие превратить в акт непристойной похоти
И четыре слова, будто вырывающие из души куски живой плоти каждым соприкосновением.
“Скажи, что любишь его…”
Я бы сама отлупила себя по щекам, лишь бы выбить эту дурь из головы. Слава богу – вспоминаю про дорогущий макияж, слава ему же – получается взять себя в руки мысленным, пусть и недюжинным, усилием.
Ничего не может изменить один непрошенный поцелуй.
Ничего не может изменить даже целый решительный мальчишка, желающий приемному отцу счастья даже ценой своего собственного.
– Я выйду замуж за Кирилла сегодня, – произношу твердо, глядя в глаза своему отражению, – я этого хочу.
Я жду от Ленки каких-то новых аргументов, замечаний, возражений. Хоть чего-нибудь.
Но она все так же задумчиво хмыкает и соскакивает с подоконника.
– Он вышел из подъезда. Можно идти.
Я выбирала себе для церемонии хоть и длинное, но все-таки легкое платье в греческом стиле. Чтобы не ковылять неуклюже в сторону грузового лифта, чтобы не испачкать белоснежный подол, а нежно и аккуратно приподнять его и проследовать от точки А к точке Б.
Ленка не молчит, Ленка рассказывает какую-то байку, судя по всему – от ей бабушки или прабабушки, только я все равно не слышу ни слова. Дрожь, раньше сводившая мелко пальцы, теперь начинает завоевывать все больше территорий. Теперь трясет уже всю меня, и чтобы это сдержать хоть как-то – приходится обхватить себя за плечи. Одной рукой.
Ленка сдавленно хихикает, глядя на меня, а потом ловит край подола, что я держу на весу.
– А вот шлейф твой я еще не носила.
– Я переживу, – протестую слабо, но подружка насмешливо щелкает меня ногтем по костяшкам пальцев.
– Я должна отрабатывать свой хлеб, – пальцы свободной руки насмешливо приподнимают за краешек синюю свидетельскую ленту, – не лишай меня моих прав и привилегий, женщина!
Я сдаюсь. Тем более что после торопливого растирания покрывшиеся паническими мурашками плечи перестает трясти.
Жаль только, что хватает этого состояния ненадолго. Ровно до выхода из подъезда, когда я замираю аж на верхней ступеньке крыльца.
Потому что выйти-то во двор Кир вышел. Но в машину свою не сел, и не уехал! И только подойдя ближе к нему, я понимаю наконец в ком, собственно, дело!
Ну…
Я подозревала, что он не удержится и выкинет какой-нибудь фортель. Правда вот этого я однозначно предсказать не могла!
Есть что-то вечное в жизни. Арсений Сергеевич Попов в определенном смысле мог считаться этаким эталоном стабильности. Например без перерывов на обед и сон он был конченным мудаком. И за три года нашей с ним разлуки не растерял пристрастия к мордатым тачкам бизнес-класса. Хотя этот конкретный мерседес был даже в чем-то трогательным, благодаря дрягающемуся над лобовым стеклом желтому пятиглазому монстру и яркому стикеру-смайлику на спинке детского кресла. Вот бы еще он не развалился эпично поперек подъездной дороги, намертво перекрыв обоим свадебным лимузинам подъезд.
– Ты вообще охренел? – я слышу яростный рык Кира.
Сама как дура – стою на верхней ступеньке, не смея вмешаться…
– А? – Попов, весь из себя занятой, будто и не слышал возмущенья водителей лимузинов, разгибается. Он что-то там колдует с колесом, мне не очень видно, – юноша, что случилось?
– Ты издеваешься? Может, назад посмотришь, урод? – Кир пытается успокоиться, я слышу, но сегодня, сейчас не мне одной все кажется таким хрупким.
Попов оглядывается с таким видом, будто только сейчас заметил стоящий прямо за его машиной лимузин. Делает удивленные глаза.
– А, так вот в чем дело. Надо же, я думал, что-то серьезное. Не переживайте, юноша, пятнадцать минут – и я закончу. Нельзя же выезжать на дорогу с обнаруженными неисправностями.
Я вижу как потряхивает Кира. С нуля до пика бешенства за несколько минут он никогда на моей памяти так не взвинчивался.
И я его понимаю. Нет у нас лишних пятнадцати минут. Регистратор приедет строго с четырнадцати и до четырнадцати-тридцати. Мы должны успеть расписаться до этого момента. А нам еще минут двадцать до ресторана добираться.
Я смотрю на Попова, и отчаянно надеюсь испепелить его глазами. Потому что не хватало мне еще одной драки, да еще и на глазах у Карамельки, что сейчас недоуменно приплясывает рядом с бабушкой – ей сказали, что сейчас едем на праздник, и почему-то все стоят…
В какой-то момент Попов поднимает на меня взгляд. Спокойный, самоуверенный, кажется даже слегка веселый.
Проводит глазами от макушки моей и до пяток… И делает рукой простенький жест, покачивая пальцами из стороны в сторону. Будто поворачивает руками невидимый тумблер. В простонародье этот жест обычно означает “ну так, могло быть и получше”.
Сама не понимаю, когда успеваю отгородиться от утырка оттопыренным среднем пальцем. На секунду. Потом ловлю мамин взгляд и прячу руку за спину.
Кир принимает решение мгновенно. Разворачивается на пятках, в три резких шага взлетает на крыльцо, сгребает меня за руку и тащит за собой.
– Кир! – моему возмущению нет предела. Первый раз он позволяет себе обращаться со мной настолько бесцеремонно. И потом… А приметы мои как же? Нежное и хрупкое настроение невесты, которая вот вот станет женой?
– Потом, – Кир бросает через плечо, и не замедляется ни на секунду. Огибает тачку Попова по широкому крюку, долетает до того лимузина что остановился последним, и соответственно – проще выедет и чуть ли не утрамбовывает меня туда. Остается у двери на секунду – что-то говорит Ленке и маме, видимо – чтобы занимали оставшуюся машину, а потом ныряет и падает в машину рядом со мной.
Послав на хрен все мои приметы!
А мы между прочим так не договаривались!
Никогда не думала, что буду ехать на собственную свадьбу в такой похоронной тишине. И что с каждой секундой напряжение внутри лимузина будет сгущаться все гуще, и гуще… Вот-вот рванет…
– Не смотри на меня так, – Кир даже подает мне пример и отворачивает голову влево, – я должен был среагировать.
– Я просила…
– Аня, это ведь чушь! – он перебивает меня резко, зло, отрывисто, – жених не должен видеть невесту до свадьбы. И спать мужчине с женщиной до свадьбы нельзя, что-то я не заметил в тебе стремления соблюдать эту традицию.
– Ну знаешь ли! – я вспыхиваю и выполняю его просьбу, отворачиваюсь, скрещивая руки на груди.
Можно подумать, я с этой частью отношений очень уж торопилась. Наорот ведь, все огрызалась, огрызалась, пыталась его отпугнуть, а он никак не отпугивался и настаивал.
Я думала, он подсядет ко мне сразу, сразу извинится, как было всегда. Но он все молчит, молчит, молчит…
Не должно быть так. Не сегодня. Не должна я сидеть и отчаянно пытаться сдержать слезы, только потому что гребанный этот макияж беречь надо!
– Я все ждал, когда ты скажешь, что любишь меня, – Кир говорит отстраненно и как-то устало, – старался сам признаваться почаще, чтобы ты оттаивала и ощущала взаимно.
– Я ощущала… – произношу тихонько, глядя на пальцы стиснутые на собственных коленях.
– И все же сказала ты эти слова не мне, – я не вижу его лица, но очень хорошо представляю, как он неприязненно морщится, – а бывшему своему мудню. И он тебе не поверил.
Мои челюсти смыкаются сами по себе. Отчаянно, со скрипом. Я не хотела бы об этом говорить. Да дай мне волю – я вообще на край света подальше от Попова сбегу.
– Не он мне должен верить. А ты! – отрывисто говорю и все-таки поднимаю взгляд, к своему удивлению все-таки встречаясь с Киром глазами, – Ты веришь?
Правильный ответ должен был быть мгновенным. Безапелляционным.
И его не случилось.
Кир просто смотрит на меня как на мираж, к которому он подошел так близко, и…
Лимузин останавливается. Мы с Киром синхронно дергаемся, вздрагиваем, выглядываем в затемненное окно, почти симметрично вздергиваем удивленно брови.
– Шеф, ты что-то попутал, – Кир барабанит водителю в окошко, – ты куда нас привез?
– Улица Калинина, двадцать восемь, – фыркает водила, – ресторан “Клео”, вон, вывеска отсюда видна, смотрите.
Вывеска и вправду видна, правда честно говоря, когда выглядываешь на улицу – взгляд к ней поднимается очень неохотно. Потому что на широком плиточном тротуаре и на полукруглом узорчатом крыльце ресторана почему-то бушует цыганский табор.
И если в лимузине мы еще недооценивали масштаб действа, то стоит нам только высунуть нос наружу – нас хватают за руки, тащат вперед, внутрь этого праздника жизни, где восторженно вскрикивают скрипки, бубны чеканят ритм и душевно надрывается гармонь.
– Наконец-то, молодые, молодые, – я слышу восторженное и догоняю, все это – чье-то поздравление, только не понятно чье.
– Что тут происходит! – Кир пытается удержать меня, да и мне если честно не очень хочется поддаваться напору черноглазых цыганок, но их так много и они такие громкие…
Мой взгляд выцепляет стоящую чуть поодаль маму, вместе с Каролиной. Мама смотрит на нас с Киром с легкой улыбкой. Кажется, её происходящее забавляет. У меня есть первый подозреваемый.
– Нет, вы посмотрите на него, – меня все-таки отрывают от Кира, и ловко-ловко увлекают в гущу приплясывающих и гибких девиц, – красоту какую у матери забирает, а сам – ни монеточки не заплатил, ни краюшкой не угостил…
Выкуп.
Дурацкая традиция, сколько раз я её видела, и кажется Ленка позавчера даже заикалась – будет ли он у нас и не надо ли ей готовиться. Я сказала, что нет, а она… Кажется расстроилась.
Вот мне и второй подозреваемый!
– Невесту мне верните! – я слышу голос Кира, и он вроде как все еще слегка раздраженный, но в нем уже звучит обреченность. Кажется он тоже понял, что это все – дурацкий розыгрыш и надо сначала отыграть его до конца, а потом разобраться кого за неё убивать.
– Какую невесту? – этот грудной и мягкий женский голос который раз берет слово, видимо это и есть главная ведущая, – смотри нас сколько здесь, красавчик. Бери любую, любая пойдет.
– Мне нужна моя.
Твердость Кира явно восхищает цыганок – они особенно оживляются.
– А ты уверен? – поддразнивает ведущая, – ты ж еще не всех посмотрел. А ну-ка, красавицы мои…
Цветастые яркие юбки широкие и длинные, оживают и словно превращаются в крылья. Цыганки окружают Кира двойным кругом, каждая гнется, приплясывает, норовит привлечь внимание к груди украшенной позвякивающими ожерельями из монеток.
Меня отвлекают, отворачивают от Кира, набрасывают на плечи какую-то ткань. Вблизи, оказывается, что это цветастое платье, похожее на цыганское. Длинное, скрывает мое свадебное даже со шлейфом.
– Это зачем?
– Надо, красавица, надо, – таинственно улыбается мне какой-то странный чернявый цыган, и что-то в его голосе мне мерещится знакомое. Но….
– Давай, давай, – шепчутся девушки, и подталкивают меня в в спину и плечи, уводя все дальше от входа в ресторан, – беги, беги…
А вот и похищение невесты.
Помню я такой ритуал, только мне казалось – его после росписи обычно проворачивают. Впрочем… Я не знаток. Кто его знает, этих дурацких организаторов. Потом, поймаю Ленку, откручу ей башку и … посмеюсь с ней вместе.
Пожалуй это все-таки весело!
Я бегу в окружении девушек, огибаю ресторан, оказываюсь в узком проулке за ним, на парковке для персонала, судя по всему. Оглядываюсь назад – никого не вижу, а меня продолжают тащить вперед, между чужими машинами. В какой-то момент, особенно ретивый аниматор даже какую-то темную ткань мне на голову набрасывает. Что за…
Мой путь заканчивается почти в тех же условиях, что и начинался – меня впихивают в машину, на заднее сиденье. Я неловко шарюсь одной рукой по мягкому креслу, а другой – пытаюсь стянуть ткань с головы. Да что за хрень, это мешок что ли?
– Давай помогу, – совершенно неожиданно звучит над моим ухом мягкий насмешливый и до возмущения – знакомый мне голос. И руки, что обвивают меня за талию, перетягивая с кресла на мужские колени знакомы мне более чем.
Длинные пальцы прихватывают все-таки мешок на моей голове за уголок и дергают его вверх.
– Ну привет, Холера, – Попов улыбается мне ласково, почти нежно, – ты же не думала, что там во дворе это было все, на что я способен?
Я шарахаюсь от него к двери – к ближней, но тут же делаю для себя два неприятных открытия – во-первых, двери заблокированы. Во-вторых – мы уже едем и довольно быстро. Прочь от ресторана.
– Ты… – горло сводит яростным спазмом, теперь уже я, а не Кир выкипаю от бешеной злости.
– Я, – Попов кивает напротив, возмутительно буднично, – я говорил, что ты не выйдешь замуж за этого сопляка, Анюта. И ты не выйдешь!