23. Аня
Наверное, я должна кричать. От ярости, разрывающей меня на клочья, от ненависти, выжигающей меня дотла, от … лютой боли, что жжет в самой моей глубине.
Но крика нет.
Вместо тысячи слов я впиваюсь когтями в его лицо. С остервенением, с отчаянным желанием причинить ему боль! Хотя бы чуть-чуть похожую на ту, что я испытываю каждый раз, когда его вижу.
Браво!
Он терпеливо выдерживает почти минуту до тех самых пор, как реакция на боль все-таки проступает на его лице. Но все-таки ловит меня за руки, а я почти дочертила кровавый свой узор до самого его горла. Чтобы кровь тонкими струйками потекла под воротник белоснежной рубашечки!
– Мне послезавтра первый рабочий день предстоит, – Попов укоризненно щурится, – Может позволишь мне явиться на него хотя бы похожим на приличного человека?
– Ни за что!
На адреналине вырываю руки, впиваюсь пальцами в мужские волосы. Порвать его хочу! На мелкие клочки! И пусть никогда-никогда больше ко мне не приближается!
Во второй раз его пальцы смыкаются на моих запястьях с силой железных наручников.
От такого сильного его прикосновения меня будто током прошивает. Нет, не так как было в тот раз с поцелуем, но… Похоже, очень похоже.
– Отпусти, – скалюсь бешеной волчицей, пытаюсь вырваться снова, – отпусти, я сказала!
– Отпустил уже один раз, – Попов покачивает головой, глядя на меня в упор, будто и не замечая кровоточащих царапин на лице, – пришлось воровать тебя со свадьбы. Тебя совершенно нельзя оставлять без присмотру, Аня. И отпускать на волю – ни в коем случае!
Вот ведь козлина!
Кажется, в моей груди бурлит коктейль из таких разных эмоций. Секунду назад – я готова была заорать во все горло, чтобы голова этого предателя взорвалась и разлетелась во все стороны кровавыми осколками. Но сейчас, три раза тщетно попытавшись освободить руки, наружу волной поднимается паника и слезы.
Надо бежать! Подальше от Попова, ведь это в его присутствии я превращаюсь в одну огромную рану. Подальше. К Киру! К Киру который меня никогда не предаст, отогреет, не бросит…
– Тише, тише, котенок, – Попов тянет меня к себе, осторожно тянет, будто замерзшую, поломавшую крылья птицу, – это ведь я. Всего лишь я. Я тебя не обижу.
– Ты-то? – фыркаю я сквозь всхлипы, – ты в нанесении обид просто мастер спорта.
– Ну да, – эта сволочь позволяет себе невеселую усмешку, – в этом я действительно грешен. Особенно почему-то не везет тебе.
– Вот и держался бы от меня подальше, – пытаюсь его оттолкнуть, но ощущение – будто решила с бараном крепостью лбов померяться.
Бессилие размазывает еще сильнее. Я даже освободиться от него не могу! И волны рвущейся наружу боли становятся все выше, и выше…
– Я пытался, – Попов вздыхает и осторожно проводит мне пальцами по волосам, – только это была самая идиотская затея из всех, мной произведенных на свет.
– Нет уж, – я раздраженно встряхиваю головой, выпрямляюсь, отстраняюсь, насколько позволяют обвивающие меня руки, – самая идиотская затея – это вот эта. С похищением. Кто у тебя за рулем? Пусть разворачивается обратно. Это совсем не смешно. Меня уже наверняка потеряли!
– Пока еще нет, – Попов скептически косится на часы и покачивает головой, – минут через десять должны потерять. Поэтому для надежности покатаемся часика два, чтобы регистраторша точно уехала далеко и безвозвратно.
– Сволочь, – его гребанный скепсис снова будит задремавшую было стерву. Я хватаюсь за первое попавшееся мне под руку – за свадебный букет и с размаху впечатываю им оборзевшему мудозвону по правой стороне рожи, – как же ты меня достал!
В этот раз ему удается поймать меня за руки только после третьего удара, когда лепестки фиалок и флористических декоративных мелких цветочков уже летят во все стороны.
– Вот же мегера, – поймав, он еще и посмеивается, – говорили мне умные люди, нанимай для похищения не цыган, а джигитов – с ковром. Чтоб упаковали без права на “дать сдачи”. А я решил, что лучше без ковра! Чтобы джигиты не соблазнились тебя себе утащить.
– Думаешь тобой соблазнюсь? – шиплю на пределе яда.
Он не отвечает, смотрит на меня в упор. Долго смотрит, будто что-то выглядывая, а потом…
Жесткие пальцы смыкаются на волане цыганского платья. Сила, с которой он тянет меня к себе – не идет ни в какое сравнение с той, которой он меня удерживал. Там я боролась, выравалась, одерживала маленькие, но победы, а тут…
Моя грудь впечатывается в мужское тело с размаху – бам-м-м… Я будто чувствую как мою душу сотрясает первый и мощный толчок землетрясения. А Попов, не теряет времени, лишнего вздоха мне не дает. Попов сминает мои губы таранным напором моего языка. Жалит. Стискивает. Воздух из груди…
Это…
Мне ведь нельзя…
Я замуж выхожу…
Должна…
Но как, как остановиться?
Горячая волна отчаянной боли поднимается в груди.
Хорош ты гусь, Арсений Сергеевич! Целуешься лихо, как будто и не было тех трех лет. И твоего предательства. И…
Гребанный же мерин, как остановиться? Как! Никогда не думала, что так невыносимо сложно будет просто прекратить целоваться! Будто я не я хозяйка своему телу, а неведомый чужой пробрался в мое тело и рулит изнутри сейчас, пытаясь прирасти губами к этому мудозвону.
Так. Мне надо. Сейча…
Попов отпускает меня сам, но с такой отчетливой неохотой, что я завидую его силе воли только чуточку. Он все-таки смог. Не то что я.
– Соблазнишься ли ты мной? – прищуривается снисходительно, – скажи сама, Аня. Мне вот кажется, есть все шансы!
Это состояние…
Будто меня окатили адским огнем, и он каким-то чудом не сжег меня до пепла, но только волной пронесясь по моей кожу обрек меня пылать…
Тот поцелуй…
Я убедила себя – это случайность, странная игра эмоций и гормонов, которая никогда не повторится, но…
Она повторилась.
Он её повторил!
Я шарахаюсь от него, будто он – мой личный ладан, мое проклятие, моя анафема.
Так и есть на самом деле…
– Нетушки! – Попов снова ловит меня за талию, будто приковывая к себе, и меня начинает трясти еще сильнее.
На мне два платья – мое свадебное, многослойное и цыганское из плотной атласной ткани, но… Даже будь на мне сейчас все сто одежек, я и то бы ощущала это… Как его пальцы раскаленными прутами обжигают мою кожу даже там. Под одеждой.
– Отпусти меня, – все мои силы уходят на этот жалкий писк, последний вопль моей утопающей воли. А Попов смотрит на меня в упор своими темными глазами, и без лишних звуков качает головой.
– Ты знаешь, что не отпущу.
Я хочу взвиться, снова пережить этот миг обреченной ярости, что нихрена-то он не понимает, и откуда бы мне знать, но…
Мне кажется я понимала это с самого его появления в Питере, да еще и в моем доме. Понимала, что этот медведь все разворочает, уничтожит, что я с таким трудом выстроила, а я… А я ему позволю, получается?
– Скотина ты все-таки, Арсений Сергеевич, – произношу под нарастающий внутри меня шелест отчуждения, – ты-то женился на своей… Верочке. Я тебе не мешала.
– Она умирала, – коротко выдыхает он, – ей и полугода не давали по первичным результатам. Слишком поздно выявили рак, слишком запущенная стадия. А брак, к твоему сведению – единственная возможность по-настоящему усыновить ребенка. Не взять под опеку, а усыновить, так чтобы никакой мудень с биологическими правами не смог его отжать и доломать вдребезги.
Такое странное… Все такое странное…
Попов говорит спокойно, информируя, и, хоть и удерживает меня у себя на коленях – не совершает никаких поползновений дальше. Хотя – я вижу по тлеющим на дне его глаз безднам – ему хочется. Очень хочется…
От этого ощущения его голода между нами у меня мурашки по спине идут.
– Хорошая попытка, – мои губы изгибаются в змеиной улыбке, – а требование матери Антона жениться на ней – это ты как объяснишь? Или что думал, я не знаю?
– Антон поделился со мной как вы провели вечер, – Попов смотрит на меня не мигая, – да, было дело. В первый раз, когда вскрылась её болезнь, когда я предложил усыновление Вера действительно устроила большой скандал, с этим ультиматумом. Она хотела меня отпугнуть, но я уже успел обсудить ситуацию с Максом и мы сошлись на том, что идею брака стоит обсудить. Но он был фиктивным, мы с Верой это знали.
– Что, даже первой брачной ночи себе не позволили? – с фальшивым сожалением ужасаюсь.
– Нет.
Он говорит это так просто, так буднично, что это на самом деле действует на меня почти оглушительно. Лишает львиной доли всего моего ехидства.
– Ты? – вкладываю все оставшееся в этот вопрос.
Если уж я помню Арсения Сергеевича Попова, который не отказывался от спонтанного перепиха с первой попавшейся смазливой медсестричкой, то как уж тут поверить, что он откажется от вполне законного супружеского долга с новообретенной женушкой.
– Я, – он пожимает плечами, будто это признание ничего ему не стоит, а потом, ухмыляется и чуть жестче сжимает пальцы на моей талии, – может сразу спросишь, как звали последнюю мою любовницу? Готова услышать имя?
Этот вопрос будто и правда просился следующим!
Но у меня пересыхает во рту, когда я догоняю, к чему клонит этот ублюдок.
Да он блефует! Не может этого быть!
– Да, котенок, это были очень долгие три года, – голос Попова спускается на тон ниже, а пальцы все-таки двигают меня на дюйм ближе к тебе, – очень-очень долгие. Хорошо, что они закончились, да?
– Нет! – встряхиваю головой, отчаянно повторяя для себя условия задачи – мне сорвали свадьбу, до меня все еще домогаются, везут хрен пойми куда! Я должна, черт побери, должна, этого мерзавца только… Что?
Посадить? Как-то мелко!
Придушить? А не многовато ли чести?
Но не сдаваться же ему на милость, послушной кошечкой свернувшись на коленях.
Нет-нет, ни за что! Пусть даже не рассчитывает. Да пусть еще четыре года целибат блюдет – я только позлорадствую!
Вдох-выдох…
Это чудовищно сложно причесать мой раздрай внутри, остудить корчащуюся до костей опаленную душу, обостриться всеми своими костями и все-таки выдраться из цепкой хватки Поповских когтей на боковое сиденье.
– Верни меня обратно, – повторяю в который раз, скрещивая руки на груди, – ничего твои выкрутасы не поменяют. Ты сорвал сегодняшнюю церемонию, но я все равно выйду замуж за Кирилла. Он – мой мужчина. В тысячу раз лучше тебя. И если нам понадобится пятнадцать раз в ЗАГС сходить, мы сходим. Ты нам не помешаешь.
Попов смотрит на меня в упор, очевидно досадуя на мое воистину козье упрямство. Я жду от него нового выступления на тему “мы должны быть вместе”, но он неожиданно вдруг широко улыбается и кивает.
– Уверена ли ты, алмазная моя, что я не могу вам помешать?
– Разумеется, – я – истинный лед, изнутри и снаружи.
– Тогда давай заключим пари, – буднично улыбается Попов, – если здесь и сейчас, в течении пяти минут я не предъявлю тебе доказательств, что твой драгоценный Кирилл – тот еще мудозвон, то я сам отвезу тебя обратно, и фату тебе до алтаря донесу.
– А если… – сама себя перебиваю потому что это же бред – вести переговоры с этим террористом, но Попов бодро договаривает за меня.
– А если предъявлю, то как-нибудь ты напоишь меня кофе со своими кексами. Антоха мне разрекламировал, я теперь тоже хочу.
Вот ведь наглая скотина!
Я даже воздухом давлюсь от зашкаливающего уровня его борзоты, и увы – до того как упеваю сфомулировать адекватный ответ, Попов даже не думает его дождаться.
Просто кивает – заметано, мол, а затем просто и легко жестом фокусника достает из-за своего кресла тонкий синий скоросшиватель и бросает мне на колени.
Мой язык примерзает к небу как только я вижу первую же фотографию. Не абы с кем – а с Киром и Стасом, как Попов мне и говорил.
И это первая фотография. В папке она не одна!