17. Аня
- Ай-ай, какая вещь, - Яков Петрович восторженно цокает, скользя пальцами по затейливой резьбе на отлетевшей стенке шкатулки, - раритет. Анюта, как вы достали такую прелесть?
- Это не моя прелесть, - я виновато шмыгаю носом, - была бы моя... Мне бы, наверное, было чуточку полегче.
- Ну разве что самую чуточку, - старый мастер бросает на меня укоризненный взгляд, - такие вещи нельзя ломать и не умирать со стыда. В них обычно хранятся драгоценные бабушкины сережки с яхонтами.
- С бриллиантами, что ли? - мой внутренний синхронный переводчик работает быстрее, чем я соображаю.
- С яхонтами, - сварливо поправляет меня Яков Петрович, - эти ваши брильянты пусть хранятся в сейфах. А с такими вещами надо культуру даже в мыслях соблюдать.
- Сможете починить? - с замиранием сердца смотрю, как крутится в пальцах серебристый барабанчик от музыкального механизма.
- Посмотрим, посмотрим, - Яков Петрович надвигает повыше очки, нацепляет налобник с лупой, склоняется над вскрытым механизмом. Что-то там ковыряет длинным тонким шилом.
Я жду его диагноза, замирая сердцем, как будто это он сейчас решает - не отрезать ли мне руку.
- У вас новый поклонник, душа моя? - мягко уточняет Яков Петрович так буднично, не отвлекаясь от своего процесса.
Я аж икаю от неожиданности.
- С чего вы взяли?
- Один юноша уже двадцать минут зависает в витрине магазина напротив моей мастерской. Пришел аккурат вслед за вами. Сомневаюсь, что эта кружевная комбинация, которую он так долго изучает - в его стиле. Всякое, конечно, происходит в этом вашем двадцать первом веке, но все-таки...
Думать предпочитаю, стоя на месте. Высунусь - наверняка спугну. А так, оно хотя бы не знает, что я уже в курсе о слежке.
- Высокий такой? Темненький? На обезьяну похож?
Увы, но лучшего сравнения Герасимову было подобрать сложно. Я бы и рада проявлять толерантность к парню подруги - ну или бывшему парню, без разницы, но тяжелая челюсть и приплюснутый нос не оставляли моим сравнениям выбора.
Кажется, Яков Петрович, даже глаз не поднимает. И все-таки чуть приподняв шкатулку повыше, чтобы лучше рассмотреть механизм, он задумчиво произносит
- Да, сходство этого юноши с нашими доисторическими предками определенно налицо.
В первую секунду - остро жалею, что поддалась порыву и оставила Карамельку с Поповрм. Зачем, если Герасимов выбрал меня? Но...
С другой стороны, может, потому и выбрал, что кажусь легкой мишенью?
Каро под охраной Попова, связываться с ним Илья струсил еще вчера. Блин, и куда наши доблестные правоохранители смотрят? Чисто теоретически в нашем районе полно камер, по которым можно отследить настойчивого придурка.
- Так вы меня спасете, Яков Петрович? - вижу сдержанный кивок, тут же преисполняюсь надежды и нетерпения. - А как быстро? Завтра? Послезавтра?
- Послезавтра, Нют, я должен буду сидеть в аэропорту и пить сердечные капли при мысли, что мне придется тащить свои старые кости в эту нашу отечественную колымагу. А завтра я буду собирать чемодан, я в этот раз отложил сборы на самый последний день. Решил представить себя молодым и глупым.
- Представить? - я ахаю и хватаюсь за щеки. - А разве вы не молоды, господин Либерман? А я все думаю, когда вы уже наконец у меня номер телефона спросите!
- Ах, Аня, Аня, - старик грозит мне длинным пальцем, - ну не льстите так плохо. Вы не можете этого ждать. Видно ж по глазам, что сердце ваше занято.
- А? Как это? - удивляюсь. Удивляюсь вторично, потому что почему-то эта фраза Якова Петровича чуть покалывает меня чем-то... досадливым. Не понимаю чем.
- Несвободную женщину видно издалека, - Яков Петрович отрывает взгляд от шкатулки и рассеянно улыбается, - вы, конечно, можете не верить старому пройдохе...
- Ну, почему, - беру себя в руки и улыбаюсь насмешливо, - я же замуж собираюсь. Платье уже выбрала, между прочим.
- Уже? Так скоро? Это вы зря!
- Что, примета плохая?
- Нет, ну а как же святое женское право на передумать? Или вы решите воспользоваться им в день бракосочетания?
Обожаю этого старика. Он такой нереальный, аристократичный, превративший свое идеальное воспитание в этакий удивительный шарм, сдобренный щедро сарказмом повидавшего в жизни.
- Забегите ко мне вечером, моя душа, - мастер вздыхает так, будто и вправду расстроен, что я не дала ему телефончик, - заберете свой раритет.
- Так скоро! - я ахаю и почти решаюсь повиснуть у него на шее, но вовремя спохватываюсь, что это все-таки чересчур.
- У вас тут дел на раз-два. Пара капель клея, два мазка лака... Даже отвертку доставать не буду.
- Спасибо, спасибо, спасибо, Яков Петрович.
- А юноша-то все еще ждет, - негромкий голос старика догоняет меня у самых дверей в его мастерскую.
- Я после шести обязательно заберу заказ, - произношу чуть громче, чем стоило, и выхожу, доставая на ходу телефон.
Лето, ох, лето...
Кто бы знал, что этим чудным жарким летом мне придется вспоминать старые и не самые любимые мной навыки по ускользанию от слежки.
Бывали времена... Когда приходилось выходить из клуба только в составе стайки других танцовщиц и с ними ехать в метро окольными путями, добираясь до моей станции. В Питере, к сожалению, не такое метро. Потеряться в нем сложнее. Впрочем, разве мы не в торговом центре? В моем любимом, между прочим, торговом центре. В котором я каждый магазин знаю. Если не покупала - то заходила попялиться однозначно! Потеряться тут? Да легко!
Я шагаю между витринами магазинов легко и быстро. Нетерпеливо поглядываю на часы - конечно же, я опаздываю, да-да-да. Пусть преследователь мой даже не подозревает, что уже замечен. Он же уверен, что все пучком. Уж в чем Илья силен - так это в самомнении. Никто и никогда не убедит его, что у него что-то получается плохо. Я всегда предлагала Кпасновой поблагодарить боженьку, что хоть в постели с ним все зашибись. А то мучений бы с ним было, объяснений...
Краснова хихикала и называла меня совершенно неправильной девственницей.
Эх, и было ж времечко!
Как ошалелая замираю у одной из витрин. На ней свитер какой-то несуразный, ярко желтый, но я смотрю на него не отрываясь, будто только что познала катарсис!
Снова смотрю на часы, снова на свитер, снова на часы...
Интересно, а Станиславский бы мне сейчас поверил, что у меня с этим желтым недоразумением любовь с первого взгляда?
Решаюсь, влетаю в магазин, киваю знакомой продавщице.
- Снимите. Поскорее только.
Сгребаю шмотку, будто где-то там без меня горят леса, и мне без свитера их вообще тушить нечем. Ныряю в примерочную и...
Ну конечно же как ни в чем ни бывало вешаю свитер на плечики.
Невозмутимо расстегиваю сумку с вещами.
Прости, Краснова, но я почему-то не хочу, чтобы твой кавалер провожал меня до твоей больницы. И потому из запасов приготовленной тебе одежды я конфискую вот эту вот тонкую зеленую водолазку. А кепку - кепку я в принципе с собой ношу. Лето все-таки. Хоть и не жара-жара, но башку даже в Питере напечь может.
Переоблачаюсь во все это, волосы зачесываю в пучок. А потом осторожно приседаю, берусь за мягкий край бархатной завеси, что разделяет одну примерочную от другой.
Хорошо все-таки быть постоянным клиентом. В двух соседних магазинах кабинки примерочные с перегородками из МДФ, до пола, там так не сделаешь. Не пролезешь насквозь весь ряд примерочных и не вылезешь у самых касс, прижимая палец к губам, заранее, чтобы охреневшая от такого фортеля кассирша не подала голос. Боком, боком проскальзываю к прилавку, бесцеремонно поглядываю на монитор, куда выведены ракурсы с камер наблюдения.
Эх блин, а как бы мне хотелось, если бы вся вот эта моя херня была простой перестраховкой из-за моей гребаной паранойи.
Но нет же.
Стоит себе вот это вот виденье, у самого входа, делает вид, что джинсовку себе выбирает у мужских вешалок.
Ну-ну. Хорошо, что с его ракурса видно примерочные, но не видно касс!
- Можно? - киваю я на служебную дверь в соседний магазин. Естественно, закрытую. Спрашиваю шепотом.
Кассирша косится сама на экран, на Илью, явственно понимая, в ком причина моих выкрутасов, а потом молча достает ключи из кармана.
Уже торопливо шагая между вешалками в том магазине, я выбираю тот выход, который будет как можно дальше от оставленного позади бутика.
Ох, Кпаснова!
Надеюсь, ты в форме, чтобы давать объяснения. Потому что иначе я сама тебя добью!
Ох, правильно говорят - не показывайте паранойе пальчик. По дороге до больницы Герасимов мерещится мне аж трижды, но слава богу - именно мерещится. При близком и тщательном рассмотрении все претенденты на его роль оказываются кто выше, кто мельче, кто - вообще не понятно, как можно было перепутать.
Звоню в учебную часть, торжественно клянусь прислать документы сегодня курьером. Очень хотела пересечься с деканом стройфака - он обещал дать мне пакет замечаний по моему проекту, чтобы я поколдовала над ними в течение августа.
В учебной части про меня уже и забыли. У них там абитуриенты, а всякие зачисленные вне основного конкурса - приравнены к мифологическим созданиям, имя которых всуе упоминать нельзя.
- Да-да, - частит секретарша учебной части, явно по уши закопавшись в свои бумажки, - присылайте курьером, Ирина Максимовна заберет.
- Ирина Максимовна? А Лев Петрович? - переспрашиваю удивленно, услышав не имя будущего декана, а его заместителя. - Он вроде должен был уже выйти из отпуска.
- Ах, Лев Петрович, - с той стороны трубки до меня доносится тоскливый вздох, - бросил нас Лев Петрович. Тридцать лет работал-работал и бросил. Говорят, давно хотел в столицу перебраться, а тут ему место предложили. По секрету вам скажу, Аня, - голос секретарша понижает, - в деканате его имя сейчас вслух стараются не произносить. Считают предателем.
- Но как же так... - новости сегодня упорно не дают мне вернуться в колею, - он же обещал курировать мой проект.
- Ну, тут уж, видимо, новый декан вам поможет, - секретарша пытается меня утешить.
- А кто новый декан? Уже известно?
- Ой, нет, - с сожалением откликается девушка, - ректор тянет резину с этим. Мы все думали, Ирину Максимовну поставят, у неё такая выслуга в университете, но появились еще какие-то варианты.
- А какие? - подозрительно уточняю. Шевелятся в моей груди какие-то нехорошие подозрения неопределенные.
- Точно не известно, - ответ оказывается снова неинформативен, - нечем мне вас порадовать.
Такое ощущение, что «нечем вас порадовать» - это в принципе посыл вселенной для меня лично. Потому что уж больно дохрена валится проблем на мою голову в последнее время. И за что? За то, что я Попова шокером жахнула? Так так ему и надо, мудаку озабоченному! Не хрен лапы ко мне тянуть!
Проблему увольнения декана стройфакультета я решительно выпинываю из головы. Ну и черт с ними. В конце концов, СПАТУ - не последний вуз в стране, кого попало на должность они не возьмут, значит, до зимнего президентского конкурсе отшлифовать мою работу мы успеем. А все остальное неважно!
На всякий случай, у входа в больницу я останавливаюсь и долго-долго верчу головой во все стороны. В одной руке - телефон, в котором уже набран номер 112, в другой - шокер на изготовке...
Не хочу никаких сюрпризов, да и недаром все-таки в Америке все службы социальной защиты анонимны. Не зря Краснова назвалась моей фамилией и чужим именем.
Честно говоря, в травматологии начинается какой-то цирк. Сначала на меня смотрят слева, потом справа, сравнивая с фоткой в паспорте, потом и вовсе утаскивают (!) мой паспорт (!!) куда-то там, заскакивают в палату...
- Проходите, - гаркает медсестра, через две минуты высовываясь из палаты, - и бахилы не забудьте!
- Дурдом! - шиплю себе под нос и быстро-быстро шагаю по коридору, остановившись в шаге от замершей у дверей бульдогом тетки, и требовательно протягиваю руку вперед: - Паспорт отдайте!
Отдают. Правда, смотрят все равно подозрительно, как Миллер на Штирлица.
- Что за игры ты тут мутишь, Виолетточка? - в повышенном тоне и с обострившимся сарказмом спрашиваю, захлопывая за собой дверь. Сама не догадываюсь, что минутой спустя подавлюсь своим же ядом, потому что увижу расписанное синюшно-черными кляксами лицо Красновой, которое она поднимет повыше.
Я, конечно, помнила про побои.
Но не думала, что выглядеть это будет как... Как полный пиздец.
Иные сравнения у меня просто не подбираются.
- Господи...
На неё страшно смотреть. Страшно дышать. Страшно приближаться.
Ленка опускает голову на подушку и прикрывает глаза. Морщится болезненно, и тонкий блестящий ручеек прочерчивает влажную дорожку по её щеке. У меня в животе ёкает. Жалко её ужасно.
И из всей помощи, все, что могу - подойти все-таки, рядом сесть, осторожно-осторожно, как по хрустальному пройтись ладонью по острому плечу под тонким одеялом.
Она сворачивается вокруг меня как змея вокруг теплого камня. Стискивает мою ладонь обеими своими руками. Мелко дрожит и так же беззвучно плачет.
- Все хорошо. Все будет хорошо.
Почему мы так любим эту сладкую ложь? По статистике мы готовы сказать её своим близким, даже если в лицо нам нацелен пистолет. Соврать напоследок, ради того чтобы хоть чуть-чуть сгладить угол страха...
Впрочем сейчас - пистолета нет.
Только тишина, пустая палата и мокрые Ленки щеки.
- Прости меня, прости, прости, прости, - лепечет это чучело и обнимает меня так крепко, что ей самой должно быть больно так напрягать руки, - прости, что тебя втянула. У тебя дочка, а я...
- Уймись, - глажу её по волосам совсем невесомыми движениями, - уймись, Краснова, меня нельзя никуда втянуть, я сама втягиваюсь.
- Ты такая хорошая, - шепчет Краснова и слабо гладит меня по руке, - такая хорошая, господи, как же стыдно...
- А я тебе говорю, уймись, - строже повторяю, - уймись и прекрати уже себя гнобить. Ты же мой личный сорт геморроя. Если не я к тебе на помощь прискачу, то кто тогда?
- У-у-у, - она переходит на тонкий жалобный скулеж и скукоживается вокруг меня еще теснее. Вот ведь... Дурища!
Господи, как я скучаю по временам, когда нашими с ней страшнейшими проблемами было, что папа (мой) на тусовку не отпустил, и что курсач (её) не допустили до защиты.
Она успокаивается. Гораздо быстрее, чем могла бы, я бы на её месте еще часик поревела бы. А она успокаивается. Неуклюже и гримасничая садится, начинает щупать осторожно свою опухшую физиономию.
- Ты не волнуйся, красный нос тебя сейчас вообще не портит, - успокаиваю, доставая из сумки бумажные платочки.
- Как меня такую красивую сейчас вообще можно испортить, - Ленка кривится, с отвращением косясь на собственные руки. Они кстати тоже расписаны синяками, как гжелью.
- Кто тебя так? Ты лица хоть запомнила? - не выдерживаю. Напор сочувственного моего любопытства так силен - никакая плотина не выдержала бы.
Ленка смотрит на меня так странно, так пристально...
- Мне сказали, тебя шпана избила, рядом с вокзалом. Нет?
Она качает головой.
- Я попросила не пугать тебя раньше времени, - сипло выдыхает Ленка, и я замечаю, как нервно пляшут по одеялу её пальцы. Щиплют ткань пододеяльника, мнут, выкручивают...
Неприятный холодок пробегается по коже.
Два и два складываются так просто.
Как резко она сорвалась от меня из гостиницы, потому что «Илья приехал домой раньше».
Как неожиданно объявился в моем окружении её парень, не скрывающий неприязни в мой адрес и пытающийся меня запугать. Не гнушащийся ни применением силы, ни банальной слежкой.
- Ну и как давно Герасимов тебя бьет? - произношу и сама удивляюсь, как наждачно звучит мой голос.
Ленка... Ленка не отвечает, уводит от меня глаза.
А это значит, история давняя. Именно в таких стыднее всего признаваться.
- До балкона было?
Сама понимаю, что этот разговор все больше походит на допрос. Но ничего не могу с собой поделать. Я хочу понимать, насколько трэшовой может быть эта картина
- Нет, не было, - Ленка сначала качает головой, а потом мелко потряхивает ею, будто спохватившись, - пару разиков только руку поднял.
- И ты спустила?
- Он... Прощения просил всегда... В любви признавался... - она говорит все это через силу, нехотя. Чувствуется, что эти слова не убеждают уже и её. И то хлеб, как говорится.
- И после этого признавался? - скольжу красноречивым взглядом по всем её кровоподтекам.
- Ага, - она кривит губы, - говорил, что я просто не понимаю. Что он меня так любит, и должен воспитать как следует. Запер меня, ключи забрал, телефон, карточки... А я... А я из окна на подъездный козырек спрыгнула. И в Питер автостопом, потому что по всем моим друзьям он уже меня находил.
- И что, друзья позволяли тебя забрать? Ему?
Ей богу, вот сейчас, если бы Герасимов оказался на пороге палаты - я бы размозжила ему башку табуреткой. Сама. С острой надеждой, что оно выживет, но до конца года будет писаться в штаны и не вставать с кровати.
- Я же не говорила... - Ленка сильнее выкручивает ткань одеяла, - и он раньше... Не оставлял следов на видных местах. А остальное... У всех бывают ссоры...
- Почему ты не говорила, Лен? - повторяю я требовательно. - Почему не сказала, что тебе нужна помощь? Ладно, меня рядом не было. А друзья? А отец твой, наконец?
Вижу, как дрожат её губы.
Уже жалею, что вся эта нетерпеливая требовательность из меня так и прет. Эта смесь сочувствия и ужаса ядреной штукой оказывается!