16. Аня
– Ну, солнце, ну давай не хмурь бровки.
– Буду, – бурчу я и глубже забираюсь в кокон из одеяла, – буду хмурить бровки, вся буду хмурая, покроюсь морщинами и на свадьбе буду похожа на шарпея. Вот тогда-то ты и пожалеешь!
– Я люблю шарпеев, между прочим, – Кир лыбится мне с экрана смартфона. Надо было взять планшет, но как же лень было вылезать из кровати…
– Даже не проймешь тебя ничем. Бесишь, – настроение совершенно пасмурное, даже вопреки тому, что добрым утром мне служит эта вот очаровательная рожа. Потому что фигли она мне только по видеосвязи светит? Я его тут хочу! Чтобы обнимал, целовал, ерундой своей развлекал.
– Коть, я завтра уже буду с вами, – мурлычет Кир и перекатывается на живот, чтобы я полюбовалась на его виртуозно вздыбленные вихры, – и мы со всем разберемся. А до той поры – постарайся по минимуму выходить из дома.
– Угу-угу, – киваю кисло, – легавые то же самое сказали.
– Фу-ты, ну-ты, легавые, – Кир смеется, – котя, что это внезапно за прозападные настроения?
– А кто их просил в полицию переименовываться? – воинственно бормочу. – Были милицией – и все их дружно ментами называли. А сейчас как? Понтами называть?
– К твоему сведению, “милиция” и “менты” вообще никак не взаимосвязаны, – Кир закатывает глаза, – мент – считай надсмотрщик. Тоже кстати по забугорному. По нашему скорее – вертухай или дубак…
– Погоди, погоди, – я все-таки совершаю титанический подвиг и высовываюсь из-под одеяла, чтобы сцапать с края тумбы прикроватной пухлый блокнот, – а теперь помедленнее, пожалуйста, повторите вашу лекцию по тюремному жаргону, сударь.
– Ой, ну прям лекцию, – Кир сконфуженно морщится, – что я там знаю-то?
Знает, не знает – я уже привыкла, что за улыбкой роскошного разгильдяя этот парень таит в себе кладезь удивительных знаний.
Контакты мастера-антиквара, который занимается ремонтом старинных музыкальных шкатулок? Запросто! Сорок разных разновидностей карманных часов, выпускаемых в царской России одной Питерской часовой фабрикой? После лекции Степа Нахлобучко целых два тома расследовал историю Часового Грабителя, а после – и Часового Убийцы.
И вот. Мини-лекция по тюремному жаргону, в ходе которой я сижу и, высунув кончик языка от усердия, тщательно конспектирую. Когда ты писатель – у тебя не бывает лишних фактов. Только те, что пока что не пригодились.
– Ты такая красивая, когда увлеченная, – хмыкает Кир, когда я, разойдясь, начинаю набрасывать на обрывке блокнотного листа схему Шоушенка на русский манер. С потайными ходами, разумеется, и примерно планируя расписание обхода надсмотрщиков.
– Тю, – отфыркиваюсь, вытягивая губы трубочкой, – сударь, не смешите мои тапки. Шо вы там можете рассмотреть на этом вашем телефоне из моей красоты? Я вас уверяю, вы многое теряете.
– Ага. Многое, – Кир вздыхает и во вздохе этом слышится что-то хищное, – я думал, поеду в командировку, чтобы отоспаться, а выходит, что я по ночам дохну от скуки.
– Поделом тебе, – хихикаю и обнимаю подушку, – а могли бы репетировать медовый месяц.
В кои-то веки, он не отшучивается.
Просто смотрит на меня через дисплей, долго-долго, горячо-горячо, а потом – вздыхает.
– Я постараюсь приехать скорее. Почти все сделал. Не буду затягивать.
– Ну-ну, – скептически улыбаюсь я, – давай-давай. А то еще день ожидания – и я замуж за тебя перехочу.
– Придушу тебя, как только приеду, – обещает Кир грозно и совершает одновременно и предательство, и подвиг – жмет на значок сброса звонка. Мерзавец. Я бы не смогла.
А я еще некоторое время лежу и пытаюсь избавиться от этого совершенно необъяснимого чувства посасывания под ложечкой.
– Я ни в чем не виновата, – говорю один раз, второй, третий, но даже звучание собственного голоса никак не истребляет неприятного ощущения.
Может, это психосоматика какая?
Я однозначно не прорабатывала вопрос принятия собственного стрип-прошлого, а ведь я, без сомнений, этого стыжусь… Может, что-то из тех воспоминаний сцепилось у меня в уме с Поповом? И вот сейчас лезет на свет?
Сочтя версию верибельной, я слегка успокаиваюсь – в конце концов, хуже нет саму себя подозревать в небезразличии к бывшему, да еще и такому мудаку неуемному.
Выбираюсь из кровати, отстраивая в уме маршрут сегодняшнего дня. Хочется, разумеется, успеть даже больше, чем хочется, но тут уж что толку. Хоть бы до мастерской добраться удалось, хоть бы Вениамин Никанорович смог собрать пострадавшую от моей разрушительной Конфетки шкатулку.
Уж больно жалко и её – и мальчишку, у которого без этой шкатулки мир по швам затрещал.
Черт, у меня кстати тоже был такой артефакт от папы. Вечный мой ноут, многострадальный. Забытый мной в общаге и пущенный, видимо, бывшими однокурсниками в великий студенческий общак.
– Карамелька, – я тяну нараспев, заглядывая в детскую. Прошлой ночью Кара ужасно поздно заснула и слегка температурила после прививки – мне беспокойно сейчас, как-то она переносит инъекцию…
Переносит она её… Бурно!
– Мама! – радостно взвизгивает Каро, правда я уже почти её не слышу. Глазам моим представляется яркая цветастая картина. Фломастерами. Прямо на стене. Ох, блин, а мы ведь только в прошлом месяце переклеили тут обои. И вот! Снова проснулась в крови Кары бешеная вольная художница.
– Мама, пути! – взвизгивает Кара, когда я беру её подмышку и несу вот так прямо в ванную.
– Купаться! – категорично откликаюсь я.
– Тифон, – звонко восклицает Каролинка, явно пытаясь меня отвлечь, но я не даюсь таким вот наивным провокациям.
На звонок меня и вправду очень просто отвлечь. А Каро за телефон может даже бибиканье машин за окном и писк микроволновки принять.
Впрочем в этот раз Карамель не ошибается. Мне все-таки звонят. Только я об этом узнаю полчаса спустя. Когда моя малышка начинает скрипеть под пальцами и пропитывается мягким молочным запахом детского мыла.
Я не люблю перезванивать по незнакомым номерам.
Сказывается привычка из прошлого, когда каждый незнакомый номер оказывался новой попыткой Вовчика меня достать. А не его самого – так его кредиторов.
Другое дело, что от старых привычек пора отвыкать. Вовчик умудрился напрыгать аж на строгий режим, и ближайшие тринадцать лет я могу о нем не думать даже! Хотя лет через десять все-таки стоит начать напрягаться, ибо что-то я не верю, что этого горбатого исправит хоть что-то кроме могилы…
И все-таки номер телефона вроде городской, на спам не похож, можно и перезвонить…
– Травматология, слушаю вас, – довольно усталый для утра голос с той стороны трубки перебивает очередной гудок в моем телефоне. Я уже не особенно и рассчитывала на ответ, отвлеклась, чтобы застегнуть Карамельке сандалетки на лодыжках и в итоге вынуждена сначала осознать, что именно услышала, а потом – с какой собственно целью я беспокою занятого человека.
Травматология?
– Мне звонили с этого номера десять минут назад, – говорю, а сама изо всех сил не запускаю в голове цепочку негативных ассоциаций.
Я разговаривала с Киром сорок минут назад. И он был жив и цел в пределах моей видимости. Так быстро даже в столицах до травматологий не оформляются. Мама? Боже, вот надо было не слушать её и поехать в этот гребаный санаторий вместе с ней. Тогда…
– Да, да, звоню по поводу вашей сестры, Виолетты Ивановой…
– Какой еще… – вопрос о происхождении неведомой сестры глохнет у меня в горле в зародыше.
Есть вещи, которые врезаются в память. Вечера, которые хранятся в памяти как самое ценное сокровище. Когда глупые наивные золотые девочки валяются на диване, рисуют золотым лаком черепа на черных ногтях и пялятся в свеженькую анимешечку.
«Вай… Это по-нашему Виолетта, да?»
«А фамилия у тебя лучше. Лучше и не спорь. Вот не повезло бы тебе – родилась бы Красновой»
– Что с ней случилось? – я пытаюсь говорить спокойно, но голос быстро взвинчивается в нервную зону.
– Да вот случилось! – укоризненно откликаются с того конца провода. – Что же вы, Аня, сестру на вокзале не встретили? Привезли её всю избитую позавчера. Только сегодня она в себя пришла, номер ваш дала.
– Избитую? – повторяю ошалело.
Господи, Краснова, а мне ведь когда-то казалось, что ты самый фартовый человек на свете. Какому черту ты продала свою удачу? Почему так задешево?
– Она сейчас в сознании? К ней можно?
– К ней нужно, – категорично громыхает медсестра, – вещички сестре привезите. Она на пару недель к нам влетела, а у неё даже полотенца своего нет. И ложки тоже.
Ох, ну точно. Государственные больнички. Те самые, безнадежные, в которые со своей туалетной бумагой и утками приезжать надо.
– Диктуйте адрес, – выдыхаю я, благословляя тот день, когда «на всякий случай» распихала по всем углам своей квартиры блокноты и ручки. Чтобы если озарит внезапной идеей для книги – было куда записать.
Озарять правда стало более изощренно, там, где блокнотов и близко нет, но вот в таких бытовых вопросах мои заначки пригождались уже не в первый раз.
Мда, маршрут мой стал еще веселее, чем был до этого. И если моя няня не придет в течение ближайших получаса – меня, наверное, хватит удар.
– Кря-кря-кря-кря…
Карамелька на своем стульчике заливается хохотом, заслышав этот звонок.
Господи боже, доверила настраивать звонок Киру, он поставил «сигнал» по приколу, и вот, здравствуйте. Крякалку оставили уже потому, что она дарит столько положительных эмоций моей девочке.
– Извините, Аня, я задержалась, – Елена Максимовна виновато мне улыбается вместо приветствие, – о, вы уже одетые. Каролина готова гулять?
– Гуять, гуять, – с готовностью откликается Каролинка, – и качаться.
– Ну конечно, как можно гулять и не покачаться?
Их голоса сначала оказываются за дверью, потом потихоньку удаляются в сторону лифта. Я забиваю на то, что уже обулась, и вихрем проношусь по квартире, сгребая в спортивную сумку все, что может пригодиться в больнице.
Не забыть бы чего…
О, шкатулку, конечно! Мастерская по ремонту как раз напротив метро.
Выхожу из квартиры с четким ощущением, что я что-то забыла. Мысленно перебираю вещи в сумке. Да нет, все же, все!
Нет!
Мысль озаряет меня ровно в тот момент, когда передо мной разъезжаются двери лифта. Вовремя, но хоть когда-то!
Все-таки я осознаю, что меня беспокоило все это время.
Елене Максимовне пятьдесят восемь. Она интеллигентнейшая женщина, бывшая скрипачка и учительница французского. Я выбирала её за характер и за внешнее легкое сходство с моей мамой. Каро её обожала и считала второй бабушкой.
Но что может противопоставить вторая бабушка высоченному молодому лосю, который уже двенадцать лет не расстается с клюшкой?
И ведь Герасимов видел мою Каро, в лицо её знает! Захочет навредить – навредит. И меня рядом не будет.
Осознаю и отчаянно стискиваю зубы. Потому что выход я вижу на данный момент один, и он просто не может мне нравится.
Аня, это только для безопасности Карамельки.
Для безопасности.
Для безопасности!
И все же к черной двери квартиры напротив я себя практически толкаю. И нажимаю на кнопку звонка с ощущением, будто это не лунная соната из-за двери доносится, а пыточное заклятие выворачивает меня наизнанку.
Не хочу его ни о чем просить. Не хочу. Но какой у меня выбор? Я еще на прошлой неделе обещала завезти документы в универ. Да и Яков Петрович говорил, что у него для ремонта шкатулки только пара дней и будет, потом он собрался дочь навестить в солнечном Иерусалиме.
Дверь открывается без лишнего шума, без вопросов. Судя по всему, Попов просто глянул в глазок и провернул ключ в замке, чтобы убедиться, что я приползла к нему на брюхе.
– Доброе утро, – голос его звучит возмутительно пресно.
– Не очень, – моя улыбка выходит кривой и кислой, – я пришла к вам с просьбой, Арсений Сергеевич.
Господи, как же это… Унизительно! Его просить!
Хочется оглохнуть, лишь бы не слышать собственный голос.
– Мне нужно уехать. Каролина гуляет с няней. Не могли бы вы их подстраховать, Арсений Сергеевич? После вчерашнего я вижу поводы для волнения.
Конечно, зря я это! Сама себя накрутила наверняка! И вообще… И вообще можно было сказать няне, чтобы дома сидела с Каролиной. День можно и без прогулки пережить. А там приехал бы Кир…
Правда, Карамель без прогулки не любит, Карамель без прогулки бесится и разносит дом. Но, наверное, мы бы выжили…
– Антон! – Попов окликает пасынка негромко, но я все равно вздрагиваю как от пощечины. Тяжелеет отброшенная за плечо сумка с деталями сломанной шкатулки.
И парнишка, который на голос Попова высовывается в коридор, зыркает на меня с лютой ненавистью, подмахивает моему чувству вины.
– Обувайся, – спокойно произносит Попов тем временем, – мы погуляем во дворе.
– Не хочу гулять, – тут же ощетинивается Антон и снова прожигает меня колючими своими глазами, – что там делать?
– Я мяч вчера купил, – не моргнув и глазом отбивает Попов, – и его надо обновить. Ворота видел во дворе?
Мальчик морщится, кривится как-то болезненно, но шагает к брошенным в прихожей светлым кедам.
Вот вроде и не смотрит, а от неприязни, что от него веет, у меня медленно, но верно начинает гореть лицо.
Можно ли назвать это переговорами?
Да, возможно.
И можно даже сказать, что я обошлась малой кровью, мне не пришлось ни упрашивать Попова, он просто без лишних слов согласился выполнить мою просьбу.
Даже цену не назначил.
А я ведь ожидала чего-то такого!
И жду.
А он молчит.
Всю поездку с восьмого этажа на первый я слышу только пыхтенье Антона, отгородившегося от меня мячом.
Под конец не выдерживаю – бросаю взгляд Поповк в лицо, и тут же об этом жалею.
Оказывается, все это время он не спускал с меня своих чертовых глаз. Стоял. Таращился. И я буквально столкнулась с ним глазами!
Черт!
Ожидаю усмешки, подколки, хоть чего-нибудь. Но… Он все так же молчит. И даже выходит из лифта первым, избавляя меня от необходимости чувствовать его взгляд своей кожей.
Антон боком-боком – к врагу тылом не поворачивается – но все-таки стремительно вылетает следом.
Шагаю за ними – изо всех сил глушу внутренние вопли.
Я еще могу не допустить его до Карамельки. Могу остановить. Прогнать! Самой уехать наконец! На другой конец города, или просто в другой дом!
Могу.
Снова сбежать, снова все разрушить.
Сравнять с землей хрупкий мирок, который с таким трудом удалось отстроить за эти три года.
Так увлекаюсь внутренними заламываниями рук, что не замечаю, как Попов останавливается на верхней ступеньке крыльца. Налетаю на него, как волна на камень. Отшатываюсь тут же, одаряя обернувшегося мужчину возмущенным взглядом.
Он пожимает плечами.
Пожимает плечами!
У меня, между прочим, в ноздрях зудит от его чертова парфюма, а он плечами жмет!
– Давайте оговорим правила, Арсений Сергеевич, – произношу максимально жестко, дабы даже не думал гнуть свою линию, – вы не будете подходить к моей дочери без необходимости. Не станете с ней разговаривать или играть. Только наблюдаете. Издалека. Согласны?
Нет. Он не согласен. Я вижу, как стекленеет его взгляд от моих условий. И снова собираю всю свою внутреннюю силу воедино, чтобы давать ему отпор, а Попов… Кивает. Просто кивает. Что?
– Для первого раза мне будет достаточно, – произносит он, и я чувствую сухой, жесткий наждак в его голосе. Ох, сколько возражений он в себе задавил! Неожиданно! Но вообще не повод давать слабину.
– Не для первого раза, а для единственного, – отрезаю я, – завтра приедет Кир. Больше мы вас не побеспокоим, Арсений Сергеевич.
В темных глазах, что впиваются в мое лицо, люто бушует кипящее море.
И снова, и снова я жду его возражений, жду начала нашего сражения. А слышу…
– Мне казалось, ты торопилась, Аня.
Не показалось. Я и вправду торопилась. Хотела успеть в больницу к Ленке до обеда. И в мастерскую тоже.
– А вы…
– Я тебя услышал, – Попрв откликается бесстрастно, – не приближаться. Не беспокоить. Защищать принцессу с рвением дракона. Будет сделано, Холера. Можешь быть спокойна!
Могу ли я быть спокойна?
Очень в этом сомневаюсь. И глядя в спину Попова, который вместе с пасынком шагает в ту же сторону, где уже восторженно подпрыгивает на качелях Конфетка – я сомневаюсь все сильнее.
И все-таки мельком проскользнувшая в моей голове мысль приходится мне по вкусу.
Этот дракон определенно не даст в обиду мою принцессу.
Лишь бы сам ей не навредил! От этого страха у меня внутри все ходуном ходит.