18. Арсений
– Да блин!
Мяч мажет по самым кончикам пальцев, обжигая их, но все равно влетает в створку ворот, в самые кусты шиповника.
У Антония, который этот мяч отправил в ворота со всей дури, выражение лица самое что ни на есть вредное. В духе – ты меня в этот чертов двор вытащил, вот и проигрывай теперь.
И ничто-то его не смягчило, даже то, что пока Карамелька и няня обедали – мы успели найти очень приличную пиццерию поблизости. Маленький ежик, которому никак не надоест топорщить свои колючки.
Только я-то колючек не боюсь. Я и по ним гладить умею.
– Шесть-три в твою пользу, – мрачно вздыхаю, перед тем как засучив рукава полезть за мячом в кусты. Правило вратаря – кто упустил, тот и возвращает.
На самом деле, причина моей рассеянности проста – то и дело коситься влево, на качель с подлетающей к нему Конфеткой и следить за мячом – две абсолютно невыполнимые задачи.
А не коситься…
Ну, не получается.
Тут же, как в дивной пословице: и хочется, и колется, и Холера не велит…
А мне, к сожалению, нельзя сейчас забивать на её слова.
Мяч будто вступил с Антонием в сговор – приземлился в самых колючих дебрях, да еще и застрял напрочь у самых корней гребаного кустарника. Настолько прочно, что когда я выбираюсь из кустов – оказывается, что мой футбольный оппонент не дождался меня, и… Занял освободившиеся качели.
А чудо с двумя хвостиками стоит у футбольных ворот и смотрит на меня, серьезно-серьезно.
Вот так нежданчик!
И что теперь?
Бежать от неё, как хоббиту от балрога?
Ну… Щас!
Я ради этих бездонных глаз из Москвы сорвался.
– Кара, иди сюда, печь пирожки, – окликает девочку няня, раскладывающая по бортику песочницы формочки из яркого зеленого ведра.
– Не хочу пирожки, – кроха категорично крутит головой, – мячик хочу.
Боже, ну… Спасибо, что ли.
Я останавливаюсь в паре шагов от неё, прокручиваю мяч на пальце.
Завороженная фокусом малявка восторженно ахает.
А я…
А я пытаюсь начать дышать.
Так страшно спугнуть это микро-чудо…
– Кара, мячик не наш! – укоризненно сообщает няня. – Не отвлекай дядю, иди печь пирожки.
– Она не отвлекает, – возражаю я и понимаю, что возражение идиотское. Лично я бы очень напрягся, если бы к ребенку, за которого я отвечаю, начали клеиться всякие сомнительные малознакомые мужики.
– Меня все равно кинули без права на отыграться, – говорю это няне, киваю на качели, на которых Антон будто назло старается сделать “солнышко”, лишь бы показать малявке как надо. А сам опускаюсь на корточки, опускаю мячик на землю, подталкиваю его навстречу малышке.
Дочери…
Моей дочери навстречу…
Она ловит его и восторженно смеется, радуясь собственной ловкости. Подцепляет маленькими ладошками и по детской, и потому такой сложной траектории подбрасывает вверх.
Дышать…
Надо дышать дальше…
– Я вас раньше не видела тут, – строго замечает няня, вынужденная из-за того, что я отвлекаю малышку, встать с бортика песочницы и подойти к подопечной, – ни вас, ни мальчика.
– Мы еще даже не въехали, – объясняю невозмутимо, успевая на этот раз перехватить мяч до того, как он пропадет в колючих шиповничьих дебрях, – смотрели квартиру, оформляли документы. Вещи еще даже не привезли.
– А мама ваша где же?
– А мамы нет у нас, – произношу, понижая голос и тревожно бросая взгляд на качели.
Они не близко, Антон не услышит, но все-таки…
– Простите… – няня неловко улыбается, а я пользуюсь возможностью и снова отправляю мяч в путешествие до маленький Конфетки.
В этот раз она его не ловит, но с упорством истинной спортсменки бросается вслед.
Такая ерунда, но тепло, разрастающееся в груди от наблюдения за дочерью, прорывается и на лицо. Проступает в улыбке.
– Кхм-кхм!
Боже, кто бы знал, что такая молодая, такая красивая девушка умеет покашливать так яростно. Интересно, какие еще таланты у Холеры имеются?
Стоит за моей спиной, как полагается, смотрит на меня ядовито, руки на груди скрестила.
Ну и взгляд у неё. Будто это она у нас строгая учительница, а я – не выучил уроки, да еще и кнопку на стол подложил.
– Анечка, уже вернулись? – бодро приветствует Аню няня. – А мы уже пообедали. Гуляем второй раз.
Мне тоже хочется сказать, что она быстро вернулась. Но на самом деле прошло уже часа три, пора бы…
Но лучше бы, конечно, хоть на десять минут попозже.
– Гуляйте, гуляйте, Елена Максимовна. Вряд ли Каро захочет уйти, не построив замок, – произносит Аня, прожигая меня взглядом, – Арсений Сергеевич, на пару слов…
Ну что тут сделать? Ничего тут не сделать.
Только выпрямиться и идти навстречу заслуженному разносу. Отходим в сторону – и Аня резко ко мне оборачивается, опаляя мое лицо праведным своим гневом.
– Кажется, я говорила, чтобы ты не приближался к моей дочери!
– Да, ты говорила, – киваю отрешенно.
– Так какого черта ты, – тонкий указательный пальчик чувствительно тыкается мне в грудь, – решил послать мое требование к черту?
Господи, сколько же усилий уходит хотя бы даже на то, чтобы удерживать взгляд на её глазах.
В них тоже смотреть сложно, на самом деле, но все же глаза – лучше, чем губы. Лучше, чем шея. И точно лучше, чем то, что ниже плеч. Смотреть в глаза и держать себя в руках можно, хоть и недолго. Со всем остальным – я бы за себя не поручился.
Если бы мог – залепил бы сейчас себе оплеуху, чтобы хоть как-то отрезвить.
Она замуж собирается. За того гребаного мажора. Это все, что мне следует держать в мыслях о ней.
– Мы не говорили, – медленно проговариваю я, – что исполняя твое требование, мне придется как идиоту носиться по всему двору, чтобы выдержать дистанцию. Каролина заинтересовалась нашей игрой и подошла сама. Я решил, что чем она ближе, тем проще будет её защитить. Разве это не логично?
– Нет! – бешено шипит Аня. – Нет, не логично. Ты пытался с ней играть, я видела. Я этого не разрешала!
– Так может тебе подумать над тем, чтоб разрешить? – спрашиваю ровно.
– С чего бы это?! – прекрасная эта валькирия ощетинивается еще сильнее. – Ты ей никто!
– Ты и сама знаешь, что это неправда, – возражение не удерживается внутри, – и это ведь… Вопрос одного звонка моему другу-адвокату, и одного иска по твоему адресу.
У моих слов оказывается довольно контрастный резкий эффект. Лицо Ани сатанеет – черт бы её побрал, даже бесится она красиво – и она резко шагает от меня. К мелкой.
– Езжайте домой, Елена Максимовна. Вы на сегодня свободны.
Говорит, а сама уже прихватывает на руки потянувшуюся к ней малышку. Быстрым шагом уносится к подъезду, унося дочь от меня подальше.
Да черт же!
Так и думал, что аргумент про законность моих требований лучше не доставать.
Другое дело, что не было понятно, как вообще налаживать с Аней контакт, если она в штыки воспринимает абсолютно все, что соприкасается со мной.
Это… Бесит, разумеется!
Но сейчас у меня не то чтобы много времени на то, чтобы побеситься. Надо догнать и попытаться сгладить!
– Тоха? – окликаю сына на качелях. Он, хоть и сидит спиной ко мне – тут же оборачивается, как будто в прошлой жизни был совой. – Ты покачаешься без меня?
Антоха тревожный, и в новом городе от меня почти не отлипает, но на данный момент – он все-таки больше обиженный. И потому – гордо сверкает глазами.
– Да!
– Если что, код от подъезда помнишь, – вижу, как недовольно сжимаются губы сына. У него просто парадоксальная память на цифры – он с одного только взгляда врезает их память. Так что да, он помнит. Но мне ведь нужно было в этом убедиться!
До подъезда шагаю почти бегом, но в лифт, возносящий Аню и Каролину на наш с ними этаж не успеваю. На мое счастье, тут есть грузовой – и прибывает он быстро, есть еще шанс поймать Аню до того, как она дверь за собой захлопнет.
Выхожу на лестничную клетку и чуть не расплываюсь в радостной ухмылке – в воздухе звучит голос Холеры. Правда когда осознаю тональность – ухмылку вытираю со своего лица очень старательно. Аня не просто говорит с малышкой или по телефону – она ругается. Кроет изощренным, высокохудожественным практически матом, когда словосочетание «ежить твою мышь» обретает ядреную крепость.
На этот раз покашливаю уже я. Без издевки. Осторожно.
– У вас что-то случилось.
Два взгляда обращаются ко мне – светлый, безмятежный, малышкин, и крепкий, обвиняющий – Анин. Кажется – она обвиняет меня во всем. Кажется! Но в реальности она просто раздраженно кривит губы.
– Не ваше дело.
Ладно, девочка, на себя пеняй.
Сказала бы словами – не пришлось бы брать тебя… за плечи! Исключительно за плечи, области ниже не рассматриваются во избежание моего срыва.
Под яростный выдох просто отодвигаю Холеру в сторону. Смотрю на дверь и без особого удивления обнаруживаю торчащий из замка остаток ключа.
Госпожа Фортуна… Сначала малышка моя сама ко мне подошла, сама поддалась на предложенную ей игру… Теперь вот это…
Это мне кармическая отдача за два свидания с Аненым шокером?
Вместо тысячи слов – ухожу в свою квартиру. Сам понимаю, что если озвучу желание помочь – буду послан далеко и надолго.
Возвращаюсь на лестничную клетку и слушаю подрагивающий, усталый голос Ани.
– Нет, через три часа – это поздно. Слушайте, у меня маленький ребенок. Сколько, по-вашему, я должна торчать под дверью? Нет, я не хочу выпилить дверь…
Она замолкает, когда вернувшись к двери, я снова приседаю на корточки у замка и осторожно подковыриваю торчащий наружу обломок ключа взятым с балкона шилом.
Спасибо, Агния, за хоть и скромный, но все-таки не бесполезный набор инструментов, который скапливается у всякой одинокой женщины, как бы старательно она ни прикидывалась принцессой. Шило, пассатижи и набор разнокалиберных отверток. Больше ничего мне сейчас и не надо.
– Я не просила вашей помощи, Арсений Сергеевич, – едко звучит над ухом, – мне она не нужна.
Бросаю на неё заинтересованный взгляд.
– И даже три часа возможного ожидания не изменят твоего мнения, Аня?
«Да» – это отвечают её глаза. Ядовитые такие, концентрированные. И от этого взгляда будто гвозди прошивают насквозь.
Сколько же всего упущено…
Фокусируюсь на замке. Так дышится чуточку легче. Да и Холера решает все-таки послушать скепсис и так и не произносит рвущихся наружу слов.
И ведь надо, надо постараться не затягивать работу с замком!
Вздрагиваю, когда хлопают по колену маленькие ладошки. Шило соскальзывает и только чудом не протыкает мне палец.
Нет, подышать сегодня точно не судьба!
Можно даже особо и не рассчитывать – в кампании этих-то двух девочек.
– Сломалось, – со знанием дела заявляет сладкое солнышко по имени Каролина и смотрит на замок так укоризненно, что на его бы месте я сам срочно выплюнул застрявший кусок металла.
– Сейчас починим, – выдыхаю быстрее, чем соображаю, что Ане это не понравится.
И она не обманывает ожидания – огибает меня по дуге, прихватывает Каролину за плечики, подталкивает в сторону. От меня.
Это настолько бесит, что проворот зажатого отверткой осколка ключа получается сильнее и резче. Это имеет последствия, разумеется – но только я ими и опечалюсь. Это ведь я, получается, открыл дверь Холериной квартиры на десять минут раньше, чем планировал!
– Боже, да неужели! – в голосе Ани сквозит облегчение, недовольство и радость в неравных пропорциях. – Неужели все так просто? И что, у меня ведь больше нет повода вас задерживать, Арсений Сергеевич?
Ну, по идее нет! Но когда же это я сдавался так быстро?
– Обломок еще не извлечен, – покачиваю головой, осознавая, насколько неуемным и настырным мудаком являюсь по своей сути, – да и замок лучше посмотреть, что там не так.
Пш-ш-ш…
Я почти слышу, как шипит выкипающий чайник Аненого терпения. Как позвякивает крышечка, что на нем скачет. Как изнемогает сорвавший горло свисток. И мне неловко, конечно, но…
Хорошо, когда есть повод не уходить.
– Можно нам хотя бы в квартиру войти? – саркастично роняет Аня, все так же держать от меня на расстоянии вместе с Карамелькой.
Пропускаю их, так и оставаясь на коленях у её двери.
Малышка, маленькое мое чудо, останавливается на пороге и снова заинтересованно косится на мои руки.
– Чинится? – звонко спрашивает она, а я… А я расплываюсь в совершенно идиотской улыбке.
– Чинится, солнышко.
– Кара, умываться, быстро-быстро!
Если бы я раньше сомневался в том, что Аня против того, чтобы я хоть пару слов в адрес дочери обронил, то сейчас получил бы самое что ни на есть доказательство. Отправив мелкую в ванную, с видом разъяренной мегеры она разворачивается ко мне.
– Никакое она вам не солнышко, Арсений Сергеевич!
Делаю вид, что ужасно увлечен процессом того, как покрепче прихватиться пассатижами за обломок ключа. Удерживаю её внимание на себе. Ну пусть, злое внимание, но хоть какое-то… Отвечаю через несколько томительных жгучих секунд.
– Еще какое солнышко, Аня. Прекрасное, лучистое солнышко. Могу на её улыбках жить всю зиму без отопления.
– Господи, – она протяжно стонет, закатывая глаза, – да когда хоть тебе надоест строить из себя озабоченного папашу?
– Почему же должно надоесть?
С неприятным скрипом, с усилием и неохотой обломок все-таки выползает из личины замка.
– Ты. Её. Не хотел! – голос Ани спускается до шипения. – Мы все это помним.
– Я такого не помню, – твердо покачиваю головой, – не помню и не могу помнить.
– Что ж, так и запишем, таблеточку Гинепристона ты мне выдал в приступе маразма, – ядовито сплевывает Аня.
– Я давал её тебе не потому, что не хотел от тебя детей, – проговариваю старое, давно уже просроченное откровение. Проговариваю, а сам на автопилоте выкручиваю шурупчики, удерживающие на месте накладную панель замка, чтобы добраться до его личинки.
– Да ну? – Аня язвительно сверкает глазами. – А почему же? Хотел купить мне гематогенку, но не заметил, что упаковка другая?
– Я торопить тебя не хотел, дурочка… – эти слова из меня буквально вырываются. И последнее слово – такое неосторожное, но прозвучавшее со всей моей застарелой нежностью, что даже у Холеры, которой уже давным давно на меня плевать, на миг замирает лицо.
И все же… Она берет себя в руки. В фигуральном смысле, да и в прямом тоже – обнимает себя за плечи, отгораживаясь от меня скрещенными руками.
Что-то вздрагивает в её лице, что-то слегка презрительное, будто она хочет как-то откомментировать мою речь, но… Она молчит. И я замолкаю на время, потому что сердцевина замка требует максимума моего внимания. Осторожно, позвенно перебирая механизм замка, счищая с деталей пылинки. Странно все-таки. Хороший замок, оригинальный финский. Эти умеют делать так, чтобы их замки не один год без клинов служили. Место клина находится неожиданно. Ковыряюсь в нем шилом, подталкивая застрявшую шестерню в обратном направлении.
Тиньк…
Маленький обломок стали вылетает из неожиданно прокрутившейся детали и врезается мне в щеку. Ну, спасибо, что не в глаз.
– Ты ломала ключ и раньше? – спрашиваю, бросая рассеянный взгляд под ноги. Крохотный кусочек металла, измятый, искореженный, очень похож на самый кончик обломавшегося ключа. Ну, не отмычки же, так ведь?
– Если бы я ломала ключ раньше, я бы уже вызвала слесаря и не оказалась бы вынуждена слушать вашу восхитительную легенду, – цедит Холера кислотно.
Разговор не задается. Она не хочет его продолжать, и оно понятно на самом деле – для неё все давно отгорело.
И лучшее, что я могу – молча вернуть на место извлеченные детали механизма. Прикрутить защитную панель. Выпрямиться, чтобы снова взглянуть на стоящую рядом со мной девушку с высоты своего роста.
Категоричность ей к лицу, что тут еще скажешь!
– Прости, что начал угрожать, – говорю и что-то в напряженном личике Холеры вздрагивает недоверчивое, – я ведь приезжал сюда не для того, чтобы портить тебе жизнь. Я хочу договориться без исков.
– Надо же, – Аня морщится, – ты хочешь. Интересно, как ты это представляешь? Потому что я…
Она не успевает договорить, запинается на полуслове, глядя за мое плечо, примерно на тот уровень, на котором находится голова десятилетнего пацана.
– Пять минут, Антоний, – оборачиваюсь, смотрю на насупившегося сына, – пять минут и я приду. Хорошо?
Мрачнеет сильнее, но качает подбородком.
Шагает в сторону нашей двери. А потом…
Случается то, чего я предсказать совершенно не мог.
Антоний резко срывается с места и с разбегу врезается в… меня! Толкает и не задерживаясь тут же уныривает в квартиру.
А я…
А я от неожиданности не справляюсь с координацией. Пролетаю два шага, всего два шага… Достаточно, чтобы врезаться не куда попало, а в… Аню, стоящую совсем близко к порогу.
Бля-я-я…
Влетаю в неё, а кажется – в водопад с разбегу. И такая вдруг скручивает алчная судорога, что я быстрее сгребаю её в охапку – якобы помогаю удержаться на ногах, но нет, конечно же, нет.
И кончаются слова, кончаются вздохи и выдохи, а остаются… Две мои руки, жадно стиснувших её – вожделенное мое сокровище. Глаза её – огромные, темные, такие бездонные. И губы… Конечно. Чертовы эти губы, одержимая моя напасть, бесконечное мое проклятие.
Она облизывает их.
Она напрягается, чтобы освободиться.
Нахрен!
Падаю на её губы, запечатывая их своим ртом наглухо.
Слишком долго держался. Больше не могу!