ⲅⲗⲁⲃⲁ 24.
«Он знает о том, что вы таите и что обнародуете» ( сура «Аль-Анам», 6:3)
Я вообще не ожидала, что этот день начнётся так буднично, а потом вдруг вывернет куда‑то совсем в непредсказуемую сторону.
То, что Том принял ислам, было лишь верхушкой айсберга. Вивьен вдруг окликнула меня и позвала обратно на кухню. Я уже сто раз отругала детей за непослушание, потому что они вечно норовят улизнуть. Решив оставить ребят на Тома, я поспешила к Вивьен, думая, что она, наконец, хочет объяснить мне причину своего странного поведения.
А оно и правда было странным. Она дышала так тяжело, словно слова застряли где‑то в груди и не могли вырваться наружу. И смотрела на меня… будто пыталась разглядеть каждую мелочь: как дрожат руки, как ложится тень на кожу. От этого взгляда становилось не по себе.
— О чём вы тут говорили с Томом? — резко спросила Вивьен, не успела я подойти ближе. — Он… Он тебе признался?
Я замерла на пороге кухни. Дверь вдруг словно превратилась в невидимую стену — между мной и тем, что повисло в воздухе, между нами прежними и тем, во что мы вдруг превратились.
Время будто застыло. Я чувствовала, как пульсирует кровь в висках, как сжимается горло. Что она имеет ввиду? И что мне ответить? Как не выдать то, что ещё даже не оформилось в мыслях?
— Признался в чём? — спросила я, старательно выравнивая голос.
Внутри бушевал настоящий шторм — мысли метались, словно птицы в клетке, а сердце колотилось где‑то в горле. Но я не могла позволить Вивьен увидеть эту панику. Ни за что.
Я скрестила руки на груди, будто это могло создать хоть какой‑то барьер между мной и её пронзительным взглядом. Она молчала, но в этой тишине было больше давления, чем в самых громких криках. Каждая секунда тянулась бесконечно, превращаясь в мучительное ожидание.
Где‑то на заднем плане слышался приглушённый гул зала, детский смех, звон посуды — обычный фоновый шум, который сейчас казался издевательски нормальным. Как будто мир за пределами этой кухни продолжал жить своей жизнью, пока я здесь балансировала на краю пропасти.
— В любви, — наконец ответила Вивьен, внимательно следя за реакцией: за подрагиванием моей губы, за каждым рваным вдохом, за тем, как я изо всех сил пытаюсь удержать равновесие между тем, чего хочу, и тем, что разум упрямо называет неразумным.
Её взгляд пронизывал, будто пыталась прочесть ответы там, где даже у меня их не было. Я почувствовала, как жар приливает к щекам — предательский, неуместный. Нужно было что‑то сказать, но слова застряли в горле, словно колючий ком.
«Скажи что‑нибудь. Хоть что‑нибудь», — мысленно приказывала я себе.
— В любви? — повторила я наконец, растягивая слоги, будто это могло выиграть мне ещё несколько секунд. Голос звучал чуждо, будто принадлежал кому‑то другому. — С чего ты взяла?
Я постаралась придать лицу выражение лёгкого недоумения, почти насмешки. Но внутри всё дрожало. Потому что где‑то на задворках сознания шевельнулась мысль: «А вдруг она серьезно?»
Вивьен чуть склонила голову, не отрывая взгляда. В её глазах читалось что‑то неуловимое — то ли сочувствие, то ли предостережение.
— Давай я всё объясню, — сказала она, словно уже давно знала, что так и будет, и её роль заключалась не в том, чтобы остановить, а в том, чтобы направлять. — Видишь ли, мы с Томом с недавнего времени начали часто переписываться. Обсуждая тебя.
Я замерла. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым и колючим, словно мне вдруг пришлось дышать сквозь вату. Слова Вивьен ударили под дых — не грубо, но точно, выбивая остатки самообладания.
— Что?.. — только и смогла выдавить я, чувствуя, как пальцы невольно сжимаются в кулаки.
Вивьен сделала шаг ближе, но не настолько, чтобы нарушить дистанцию — будто осторожно прощупывала границы. Её голос звучал ровно, почти мягко, но от этого становилось ещё страшнее.
— Не пугайся. Это не то, о чём ты, возможно, подумала. Мы не строили никаких планов, не пытались что‑то за твоей спиной… Просто разговаривали.
Она замолчала, давая мне время переварить услышанное. Я пыталась собраться с мыслями, но они разбегались, как капли воды по гладкой поверхности.
— Том делился со мной своими мыслями, — продолжала Вивьен, внимательно следя за моей реакцией. — Про внутренние переживания, про разрыв дружбы с Нейтаном, про то, как он заинтересовался твоей религией… И в первую очередь — про то, как… влюбился в тебя.
Её слова повисли в воздухе, словно невесомые нити, которые тут же оплели меня со всех сторон. Я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто кто‑то резко затянул невидимую струну.
— Он говорил, что не знает, как подойти к тебе, — Вивьен чуть понизила голос, будто раскрывала не просто тайну, а что‑то гораздо более хрупкое. — Что боится испортить то, что уже есть между вами. Что не хочет давить или ставить тебя в неловкое положение.
Я невольно сглотнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца. В голове крутилось миллион вопросов, но ни один не решался оформиться в слова.
— Почему он рассказал это тебе? — наконец выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Вивьен слегка пожала плечами:
— Мы давно знакомы. Он доверял мне. И, кажется, ему было важно выговориться — найти кого‑то, кто поймёт, не осудит и не начнёт давать непрошеных советов.
Она сделала паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать.
— Он просил меня ни о чём тебя не спрашивать. Просто быть рядом, если тебе понадобится поддержка. Но я подумала… тебе стоит знать. Потому что молчание иногда ранит сильнее, чем правда.
Я уставилась в пол, пытаясь осмыслить услышанное. Всё это время Том держал чувства в себе, делился ими лишь с Вивьен — человеком, который теперь стоял передо мной и смотрел с той самой смесью сочувствия и осторожности, от которой хотелось одновременно разрыдаться и закричать.
— И что мне теперь делать? — спросила я, закусив губу и сжимая ладони так крепко, что костяшки побелели. Руки всё равно дрожали.
Вивьен чуть наклонила голову, словно взвешивала каждое слово перед тем, как его произнести.
— Если честно… Я хочу, чтобы ты дала ему шанс. Приняла его — и то, что он чувствует. — Она сделала паузу, и в её голосе смешались нежность и осторожная настойчивость. — Он говорил, что ислам для него — не просто шаг ради тебя. Он правда верит, что это поможет ему обрести внутренний покой. И… что это единственный путь быть с тобой.
— Что? — выпалила я, аж подскочив на месте.
В голове моментально вспыхнула картинка: мы с Томом, он в черном костюме, я в белом платье... И тут же встряхнула головой, отгоняя эти дурацкие мысли.
— Он хочет быть со мной? Замуж взять, то есть? — брякнула я, даже не успев подумать.
И тут же почувствовала это — странное, колючее тепло где‑то в груди. Оно разрасталось, щекотало рёбра, билось в висках. Что‑то одновременно пугающее и до безумия прекрасное. Как будто внутри меня распускался цветок с острыми, как бритва, лепестками.
Я сглотнула, пытаясь унять внезапную дрожь в пальцах. Это же просто… просто мысли. Всего лишь догадки. Но почему тогда сердце колотится так, будто я только что пробежала стометровку?
— Очень может быть, — ответила Вивьен, и на её лице расцвела эта её особенная улыбка. Такая… загадочная. Не из тех, что разжёвывают всё до мелочей, а из тех, что подталкивают вперёд.
Я нервно поправила хиджаб, не говоря ни слова. В ту же секунду внутри меня словно щёлкнул выключатель — загорелась та самая искра, что когда‑то согревала меня в самые светлые моменты.
В памяти вспыхнули картинки — тёплые, будто подсвеченные закатным солнцем.
Вот малыши, крепко держащие меня за руку. Их глаза горят, когда они тараторят свои истории. Их искренность, их безоговорочная вера в чудо… От этих воспоминаний на душе становилось светло и как‑то по‑детски радостно.
А потом в памяти вспыли семейные посиделки. Как я скучаю по ним... Запах маминых пирогов, папин смех, шутки брата, которые мы все уже знали наизусть, но всё равно смеялись. Эти вечера, где время будто останавливалось, где все мы — одно целое.
И конечно, их история — мамина и папина. Как они встретились, как влюбились, как строили свою жизнь. Я всегда слушала её затаив дыхание, представляя, как однажды и у меня будет такое же — чтобы рядом был человек, с которым можно разделить и смех, и слёзы, и все эти маленькие ежедневные чудеса. Чтобы вместе создавать свой мир, свою гармонию.
Это тепло внутри вдруг вспыхнуло ярче, превращаясь в нечто совершенно новое. В настоящую огненную решимость — она разливалась по венам, как жидкий огонь, заставляя сердце колотиться так, что, кажется, его слышно на весь зал.
И в этот момент всё стало до жути ясно. Никаких «может быть». Никаких «а вдруг». Больше не хочу прятаться за ворохом сомнений, бесконечно перебирать в голове все «за» и «против», бояться шагнуть в эту пугающую, но такую манящую неизвестность.
Время тянуть кончилось.
Я подняла голову, бросив последний взгляд на Вивьен. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке, будто она без слов сказала: «Ну вот, наконец‑то ты решилась».
И я рванула вперёд.
Хиджаб чуть сбился от бега, развеваясь при быстрой ходьбе, а в голове пульсировала единственная мысль: «Сейчас или никогда».
Зал встретил меня калейдоскопом звуков: детская музыка, заливистый ребячий смех, звонкий стук шайб в аэрохоккее. Всё это слилось в единый, живой ритм — будто сам мир подбадривал, задавал темп, вёл меня вперёд.
К нему.
К тому самому моменту, который, возможно, перевернёт всё.
Мой взгляд тут же нашел Тома. Он стоял в другом конце зала — возле настольного аэрохоккея. Убирал шайбу с поля после игры двух мальчишек.
И тут он посмотрел на меня.
В его глазах не было ни тревоги, ни смятения. Только тёплое, уверенное сияние — будто он наконец увидел то, что ему ценно. Что-то похожее на интерес. На нежность. На… любовь?
Я приближалась к нему, и каждый шаг отдавался внутри острой дрожью. Словно ступала не по полу клуба, а по лезвиям кинжалов — точно как Русалочка Ариэль, когда она шла по земле ради любви.
— Что‑то случилось, малая? — спросил Том, когда я замерла в паре шагов от него.
Он небрежно сунул руки в карманы, но эта расслабленная поза никак не скрывала напряжения в глазах. А потом улыбнулся — так, что у меня внутри что‑то ёкнуло. Эта улыбка… Она была словно микс из двух разных чувств: робкого сомнения и упрямой надежды. Как будто он одновременно боялся услышать мои слова и всё равно верил, что ничего серьезного не стало.
Я поймала его взгляд и вдруг осознала: он тоже волнуется. Не меньше моего. И от этого стало чуть легче — будто мы вдвоём балансировали на краю чего‑то большого, но хотя бы не в одиночку.
Я даже глазом не моргнула — просто сделала ещё один шаг к нему, хотя разум пытался удержать меня на месте, чтобы не допустить ошибок.
Глубокий вдох — будто перед прыжком в холодную воду. Воздух наполнил лёгкие до отказа, на секунду заморозив всё внутри. А потом — выдох, лёгкий и решительный:
— Ты мне тоже.