ⲅⲗⲁⲃⲁ 25.
«Воистину, Аллах не меняет положения людей, пока они не изменят самих себя. А когда Аллах пожелает людям зла, то нет возможности отвратить это, и нет у них помимо Него защитника»
(сура «Ар‑Рад, 13:12)
— Ты мне тоже.
Я запнулась, пытаясь выдавить из себя остальное. «Нравишься». Всего одно слово — а оно будто камнем застряло в горле. Я чувствовала, как сжались зубы, как внутри всё скрутилось в тугой узел, как воздух будто высосали из лёгких.
А вдруг, если я скажу, всё развалится? Вдруг это разрушит то хрупкое, что только-только начало прорастать между нами? Ещё не дружба, но уже и не просто рабочие отношения… Что-то большее. Неопределённое. Пугающе прекрасное.
Я молча посмотрела на Тома, надеясь, что он прочтёт всё между строк. Что поймёт без слов.
Мы стояли в метре друг от друга — ни шагу вперёд, ни шагу назад. Вокруг кипела жизнь: в клубе звенела посуда, откуда‑то издалека доносился детский смех, шуршали шаги уборщицы, подбирающей разбросанные обуви и куртки в ожидании родителей.
Но для нас весь мир сузился до пространства между двумя парами глаз. Мы не произносили ни слова, но говорили — говорили так, как умели только мы. Это молчание было нашим родным языком, тем самым, на котором мы научились общаться задолго до первых фраз.
Я понимала: быть честной — это как идти по канату над пропастью. Но держать всё в себе становилось всё тяжелее с каждым днём. Каждую минуту я взвешивала: сказать или промолчать?
Но где‑то внутри теплилась уверенность — мои чувства не безнадёжны. И благодаря Вивьен я убедилась - они взаимны. И эта мысль наконец дала мне сил сделать шаг вперёд, выйти из тени.
Да, это был риск. Огромный. Ведь признание может ранить сильнее, чем молчание. Может всё разрушить.
А может… открыть дверь в совершенно новую жизнь. В будущее, где мы — вместе. В будущее, которое пока лишь мерцает где‑то на горизонте, но уже манит своими возможностями.
Я взглянула Тому в глаза — и тут же застыла от его взгляда. Там, в глубине, вспыхнула та самая детская радость, та чистая, почти забытая надежда…
Не выдержала. Резко опустила взгляд к полу, лишь бы не видеть, как тонкая нить тепла протягивается между нами, прилипает к моей коже, звенит внутри — будто сотни крошечных колокольчиков разом ожили.
Сердце готово было вырваться из груди. Оно билось так отчаянно, словно пыталось проломить рёбра. Столько чувств — кажется, ещё секунда, и оно просто взорвётся от переполняющей меня бури.
Я боялась. Боялась, что он увидит то самое уязвимое место — ту точку, где я беззащитна. Где любой неосторожный жест или слово могут ранить до глубины души.
Том приоткрыл рот, словно пытаясь поймать нужное слово из воздуха. Но оно не пришло. Он закрыл рот, так ничего и не сказав.
А я вдруг поняла: слова здесь ни к чему. Они бы только всё испортили. Мы и без них всё чувствовали, всё понимали. Наши взгляды, жесты, даже это молчание — оно говорило больше любых фраз.
Странно, но в этом было что‑то пугающее. Когда тишина становится самым честным собеседником, когда она шепчет за двоих — это одновременно завораживает и пугает до дрожи. Как будто мы открыли дверь в мир, где слова больше не нужны. Где язык молчания — самый правдивый из всех.
Я больше не могла этого выносить. Осознание того, насколько всё неловко, накрыло волной — и я тут же закрыла лицо руками, рванула прочь.
Ноги несли меня вперёд, но внутри всё сжималось от тревоги. Казалось, я не просто иду — я тащу за собой груз, будто в моей груди заперта ещё половина этого бесконечного дня, которую придётся пережить снова и снова.
Я юркнула в раздевалку детского клуба, где было тихо и спокойно.
В зеркале отразилось моё лицо: раскрасневшееся, смущённое, с влажными от слёз глазами. И вдруг — я не удержалась, широко улыбнулась.
Хотелось закричать, завизжать от всего этого хаоса чувств, бушующего внутри. Но странно — где‑то в глубине было тихо. Как будто мелодия моей жизни взяла паузу, замерла на самом важном аккорде, чтобы не сорваться, не испортить всё.
Я глубоко выдохнула, снова закрыла лицо руками. Дрожь внутри не унималась — я просто не знала, что с ней делать.
Стук в дверь резко вырвал меня из вихря мыслей. Я вскинула глаза — на пороге стояла Вивьен.
Знаете, именно она мне сейчас и я нужна. Её улыбка — как солнце в дождливый день. Тёплая, родная, такая, от которой сразу легче на душе. А глаза… будто две мягкие подушки, на которые можно уронить всю свою тревогу, когда кажется, что мир вот‑вот развалится на куски.
Сердце подскочило от радости. Конечно, она поймёт меня. Вивьен знала всё, она всегда выслушает и подскажет, как не потерять себя в этом хаосе.
Я уже набрала в грудь воздуха, готовая вывалить ей всё — без оглядки, до последнего слова. Но что‑то в её взгляде остановило меня на полувздохе.
Вивьен посмотрела на меня — и у меня ёкнуло сердце.
Эта улыбка… совсем не такая, как всегда. Не та, от которой мы обе заливаемся смехом, вспоминая, как малыши забавно корчат рожи или как она вваливается в кухню с дымящимся блюдом на обед.
Сейчас в её взгляде читалось другое. Глубокое. Тяжёлое.
Скорбь и грусть легли на неё, как невидимые тени, — прилепились к плечам и будто вросли, не собираясь уходить.
— Что случилось, Ви? — спросила я, и голос сам выдал мою тревогу — скрывать уже не получалось.
Вивьен нервно провела рукой по волосам, прокашлялась. Когда она заговорила, голос дрогнул, будто вот‑вот сорвётся:
— Тебя к себе в кабинет вызывает Кассандра.
— Зачем? — вырвалось у меня, и в голове тут же замельтешили варианты.
Что я могла натворить? Я лихорадочно перебирала в уме возможные причины, но ни одна не казалась достаточно весомой — или достаточно страшной — чтобы меня лично вызвала администраторша.
Вивьен пожала плечами — будто хотела сказать больше, но сдержалась. Голос её дрожал, словно она сама едва удерживала внутри какую‑то тревогу.
— Не знаю… Она просто остановила меня в коридоре. Велела найти тебя и позвать к ней в кабинет. Всё.
Она запнулась, будто подбирала слова, а потом добавила тише:
— И вид у неё был… серьёзный.
— Хорошо, — ответила я, изо всех сил стараясь говорить ровно. — Спасибо, что сказала. Я сейчас приду.
Вивьен молча кивнула и повернулась к выходу. Дверь за ней тихо щёлкнула, и в ту же секунду хрупкая радужная плёнка моей радости лопнула беззвучно, как мыльный пузырь. Внутри тут же разлилась тягучая, холодная тревога.
Я невольно сжала кулаки, пытаясь ухватиться за остатки спокойствия. Ещё несколько минут назад всё казалось таким… возможным. Признание, робкая надежда, тепло в груди — теперь это рассыпалось на тысячи острых осколков неопределённости.
Почему Вивьен была такой напряжённой? Почему её голос дрожал? И что, в конце концов, понадобилось от меня Кассандре — именно сейчас, именно так, без предупреждения?
В голове крутились вопросы, один тревожнее другого. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Надо идти. Надо узнать, что происходит.
Я прикусила губу, медленно поднялась и направилась к кабинету Кассандры.
В голове крутились последние варианты — самые безобидные, самые рациональные. Может, это просто насчёт зарплаты? Или какие‑то формальности, которые надо подписать? А вдруг ей нужны отчёты за прошлую неделю — я ведь сдавала их в спешке, могла что‑то упустить…
Я цеплялась за эти мысли, как за спасательные круги. Пыталась убедить себя: ничего страшного. Просто работа. Просто рутина.
Но внутри всё сжималось. Интуиция — та самая, которую я обычно игнорирую, — била в колокола. Нет, это не формальности. Не отчёты. Не зарплата.
Что‑то серьёзнее.
Шаги отдавались глухим стуком в висках. Каждый поворот коридора будто удлинял путь к кабинету, растягивал время, давая ещё один шанс придумать оправдание, ещё одну версию, которая не заставит сердце биться чаще.
Дверь кабинета маячила впереди — тёмная, неприступная. Я остановилась на мгновение, вдохнула поглубже.
Пора узнать, что именно ждёт за ней.
Я стукнула в дверь. Из‑за неё тут же донеслось короткое:
— Войдите.
Я распахнула дверь, на ходу проговорив про себя: «Бисмиллях».
В такие моменты особенно хочется почувствовать — вот Он, рядом. Тот, Кто не даст сорваться в пропасть, поддержит, даже если колени подкашиваются, а в груди один сплошной ком тревоги.
Шагнула внутрь, стараясь держать спину прямо. Дверь за мной тихо щёлкнула, отрезав последний мостик к привычному, безопасному миру за порогом.
Кассандра сидела в своём кресле, соединив пальцы «домиком». Очки сдвинулись на переносицу, и сквозь них она смотрела на меня — строго, пронизывающе, как учитель, который знает все твои секреты, но не торопится их выдавать.
В её молчании читалась привычная манера: она не тратила слов попусту. Говорила только тогда, когда это было действительно нужно.
Но сейчас её взгляд говорил сам за себя. Он словно сигнализировал, что следует быть готовой ко всему.
И от этой готовности внутри всё сжималось. Потому что я понимала: те слова, которые она вот‑вот произнесёт, способны перевернуть моё будущее. Разбить его на «до» и «после».
Я замерла у двери, пытаясь унять дрожь в пальцах. Воздух в кабинете казался густым, почти осязаемым. Каждый вдох давался с усилием.
Кассандра не торопилась. Она продолжала смотреть, будто изучала меня, взвешивала каждое невидимое слово. И в этой тишине я чувствовала, как секунды превращаются в вечность.
— Джамиля, — наконец произнесла она ровным, бесстрастным голосом.
Я дёрнулась, будто от щелчка. Даже мое имя в её исполнении звучало как предупреждение.
Не дав мне и шага сделать к стулу, она выпрямилась в кресле, расправила плечи и аккуратно свела ладони на столе — жест, который я знала слишком хорошо. Так она всегда начинала разговор, от которого нельзя увернуться.
— Мы должны поговорить.
Тишина после этих слов повисла тяжёлая, осязаемая. Я невольно сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нужно было что‑то сказать, но горло будто стянули тугой лентой.
Кассандра не отводила взгляда. Её глаза за стёклами очков казались двумя холодными линзами, сканирующими каждое моё движение, каждую тень на лице.
Я сделала шаг вперёд — ноги будто налились свинцом. Ещё один. Остановилась у края стола, так и не решаясь сесть.
— Хорошо, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — О чём?
Она чуть наклонила голову, словно оценивая, достаточно ли я собрана для того, что последует. И тогда я поняла: назад пути уже нет.
Следующую фразу она произнесла резко — без предисловий, без намёка на сожаление. Её голос звучал сухо, словно зачитывал протокол: ни тени сочувствия, ни попытки смягчить удар. Он просто констатировал факт — холодно и безоговорочно.
Эти слова повисли в воздухе, как ледяная глыба, только‑только начавшая таять. Морозный пар от неё окутал всё пространство между нами, сковывая дыхание, замедляя мысли.
— Джамиля, ты уволена.