ⲅⲗⲁⲃⲁ 23.
«По милости Аллаха ты был мягок с ними. Если бы ты был грубым и жестокосердным, они бы разошлись от тебя» (Сура «Аль ‘Имран», аят 3:159)
— Что тут происходит? — приход Кассандры был похож на бурю, и её резкий голос будто льдом обдал всех вокруг. — Сидите, болтаете о своём, а в зале дети без присмотра! Вы вообще помните, зачем вы здесь?
Я почувствовала, как тепло кухни в одно мгновение превратилось в ледяной укол прямо в сердце. Том вздрогнул — его плечи сжались, как у маленького ребёнка, которого поймали на шалости.
Из зала донёсся детский смех, но он вдруг изменился. Стал тише, осторожнее. Теперь это был не беззаботный гомон, а настороженное перешёптывание — словно дети вдруг поняли: что‑то пошло не так. Или это всё только в моей голове?
— Извините, — пробормотала я, чувствуя, как горят щёки. — Мы не знали, что посетители уже пришли.
Кассандра пристально посмотрела на меня — казалось, её взгляд пронзал насквозь, видел всё, о чём я думала.
— Работа не менее важна, чем ваши беседы, — снова буркнула она. — Помните об этом. Дети ждут. Работа — это не игрушка.
Вивьен стояла у дверей, не шелохнувшись. В её взгляде мелькнула та самая виноватая тень — как у человека, который понимает, что поступил не так, но не может или не хочет признаться.
Я пыталась поймать её взор — обычно она умела смотреть прямо, удерживать взгляд, словно завязывала незримый разговор. Но сейчас её глаза будто сами собой ускользали: прятались в уголках, бегали по сторонам.
Она не смотрела на меня. Не смотрела на Тома. Не смотрела на Кассандру. Её взгляд скользил по краю стола, по стеклянным дверцам шкафа, по стене, уплывал куда‑то за окно — в мир по ту сторону стекла. И в этом молчании, в этом блуждающем взгляде не было ни намёка на то, о чём она думает.
— Вы оба нарушаете правила, — продолжила Кассандра, и голос её зазвучал ещё резче. — Снова. Когда это наконец прекратится?
Том поднялся из-за стола, плечи невольно развернулись к двери — будто он уже готов был уйти, только сам ещё не знал, пора ли.
А я вдруг остро ощутила ту нить, что связывала меня с этим местом: с клубом, с моими обязанностями, с детьми. Она натянулась до предела, цепляясь за край, лишь бы не порваться.
— Ладно, — отрезала Кассандра, и её голос прозвучал как лезвие, безжалостно срезающее всё лишнее. — В следующий раз держитесь подальше друг от друга, пока в зале дети. И ты, Том, с этого момента больше не наставник Джамили.
Она резко развернулась ко мне:
— А ты следи за своим поведением. Если хотите вести романтические беседы — делайте это в более подходящей обстановке. А сейчас — в зал. Живо.
Кассандра ушла, и Вивьен тут же скользнула к кухонной зоне — туда, где люди подметали пол и готовили еду для малышей. Она двигалась с тем же виноватым видом, который уже словно стал её второй натурой. Казалось, она несёт на плечах тяжёлый мешок — такой, что не может или не хочет раскрыть.
Я не понимала, что с ней случилось, почему она так себя ведёт. Но одно стало ясно как день: что-то изменилось. И мы — все мы — балансировали на грани, рискуя потеряться в этом мире, где правила вдруг стали жёстче, а связи — хрупче.
Том отодвинулся от стола и глубоко вздохнул. Я последовала его примеру — наконец‑то стало легче дышать, будто сковывавшая нас напряжённость хоть немного отступила.
Мы направились к выходу из кухни. У двери Том замер, огляделся по сторонам. В его взгляде читалась неуверенность: вернуться в зал или рвануть куда‑то вдаль, прочь от этих стен, от правил, от тяжёлых слов Кассандры.
Я стояла рядом и чувствовала, как внутри всё дрожит. Хотелось сказать что‑то — хоть что‑нибудь, — чтобы развеять эту гнетущую тишину. Но слова будто застряли где‑то в горле, не желая выходить наружу.
— Ладно, поговорим в другой раз, — сказал Том, поднимая руку к затылку, словно снимая невидимый груз, от которого давно хотелось избавиться.
— Да, — кивнула я, выдавливая улыбку. Хотелось, чтобы она выглядела лёгкой, непринуждённой — лишь бы не выдать, как отчаянно мне не хочется отпускать этот момент, как не хочется ставить на нём точку. — Конечно.
Он подошёл ближе ещё на шаг, и я замерла. Его синие глаза — те самые, что я запомнила с первых дней, — сейчас словно наполнились туманным сочувствием. И чем‑то ещё. Чем‑то неуловимым, что не давало мне разгадать его мысли, прочесть то, что пряталось за этим взглядом.
Я пыталась уловить хоть намёк, хоть тень чувства — но всё ускользало, растворялось в этой странном, напряжённом молчании между нами.
— Мне жаль, что с твоим отцом случилось такое. Надеюсь, он поправится, — вдруг произнёс Том почти шёпотом, но я расслышала каждое слово.
Они ударили по сердцу, отозвавшись глухим эхом. Не потому, что в тот момент казались особенно важными, а потому, что обнажили боль — ту, что я старалась держать под замком.
Она хлынула наружу, словно холодный град, бьющий по коже. С каждым ударом становилась всё ощутимее, разрасталась, заполняя меня целиком. Я почувствовала, как сжимается горло, как мир вокруг на мгновение поплыл, размываясь по краям.
Слова Тома будто прорвали тонкую перегородку, за которой я прятала страх и тревогу. И теперь всё это вырвалось наружу — неудержимое, настоящее, обжигающе холодное.
Я кивнула, выдавив слабую, робкую улыбку. Взгляд снова потянулся к его глазам — в них ясно читалось сострадание, но было и что‑то ещё, неуловимое, словно размытый контур за пеленой тумана.
Это не походило на обычное сочувствие — не просто отклик на мою боль или его собственные переживания. Что‑то более глубокое, неопределённое, будто туман, который уже начал рассеиваться, но ещё не исчез окончательно, оставляя неясные очертания.
Я заметила, как его голос стал тише, мягче — не просто из вежливости или участия. В нём звучала какая‑то внутренняя правда, словно он говорил не о внешних обстоятельствах, а о том, что давно томилось у него внутри.
— Спасибо, что помогла мне открыть глаза на истину, — наконец произнёс он. В его словах ещё теплилась надежда — хрупкая, едва уловимая, словно последний отблеск заката. Наверное, он питался ею всё это время, пока блуждал в своём странном поиске.
Мне показалось, что он готовился к какому‑то важному признанию — тому, что имело значение и для него, и для нас обоих. Это могло бы изменить всё. Но ситуация не позволила этому случиться, и, вероятно, больше никогда не предоставит такого шанса.
В его взгляде я снова уловила то самое неуловимое — смесь облегчения и тревоги, будто он одновременно и обрёл что‑то ценное, и боялся это потерять.
Том поднял руку, словно пытаясь нащупать верный жест, но так и не решив, что именно сделать. В конце концов он коснулся моего плеча сквозь ткань кофты — лишь на мгновение, едва ощутимо.
Этот мимолетный контакт пронзил меня тёплой волной. Она растеклась по коже, поднялась выше и замерла где‑то между сердцем и горлом — будто искала выход, но не могла его найти.
Он не стал задерживаться, не попытался продлить прикосновение. Просто отступил назад — тихо, без лишних слов. Казалось, он боялся нарушить те невидимые границы, которые сами по себе истончились до предела, став почти неосязаемыми.
И вот он уже ушёл, оставив после себя лишь эхо этого прикосновения и тишину, в которой всё ещё звучало невысказанное.
Я стояла, глядя, как он исчезает в проходе к залу, и лишь спустя долгую секунду заставила себя последовать за ним. Медленно, почти механически, я направилась к детям.
Они, как обычно, смеялись и прыгали, беззаботные, живые. Игрушки на полу, яркие, простые — они будто напоминали: вот ради чего всё это. Ради их радости, ради их безопасности. Здесь моё место. Здесь моя работа.
Но внутри, за этой внешней покорностью обстоятельствам, бился другой вопрос — настойчивый, неуместный, но оттого не менее реальный.
Как так вышло, что мир, казавшийся незыблемым, вдруг дрогнул и сдвинулся с места? Как возможно, что человек, прежде отвергавший ислам, теперь принимает эту веру — ту самую, что когда‑то казалась ему чужой, даже враждебной?
Я шла сквозь шум и свет, а в голове крутилось: что это? Прозрение или попытка найти точку опоры в бурю? И почему именно сейчас, когда всё вокруг и так балансирует на грани?
Дети звали меня, тянули за рукав, смеялись — а я ловила себя на том, что слушаю не их, а этот внутренний голос. Голос, который не умолкал и спрашивал:
Что будет дальше?