ⲅⲗⲁⲃⲁ 21.
«Те, которые уверовали, и сердца их обретают успокоение в поминании Аллаха, - ведь только в поминании Аллаха обретают успокоение сердца» (Сура «Ар‑Ра'д», 13:28)
На следующий день я пришла в детский клуб рано - с первыми лучами солнца. Вчерашняя печаль понемногу отступала.
Я шла между столами и стеллажами, и мне казалось, будто всё здесь уже узнает меня.
Сегодня всё началось как обычно: уборка, подметание пола, вытирание следов от детских ботинок, приведение в порядок уголка для игр. Скоро тут снова будет шумно - малыши забегают, схватят игрушки, забудут про правила...
Но с самого начала что‑то было не так. Тома не было.
Без него будто воздух стал тяжелее. Обычно, когда он появляется, у меня внутри будто маленькие искорки загораются. Как бы стыдно не было признавать, но... С ним даже обычный день становился чуть ярче.
Тряхнув головой, постаралась отогнать мысли о Томе.
Я уже знала, с чего начать: стереть пятнышки на столешнице в игровой зоне, убрать отпечатки пальцев на стекле витрины, вымести пыль из‑под игрушек - она вечно забивается в самые неожиданные уголки.
Я двигалась медленно, в одном ритме. Так было проще - сердце не вздрагивало от каждого звука и силы не тратились быстро.
Вокруг суетились уборщицы, болтали, и от их суеты всё вокруг словно оживало. Но где‑то внутри всё равно сидела занозка - холодная, колючая. Из‑за того, что Тома до сих пор не было.
После часа уборки клуб наполнился привычной суетой и запахом мыльной воды. Я подумала: надо отвлечься, заняться чем то простым, пока посетителей нет.
Пошла на кухню - как всегда по утрам. Мне нужен был этот ритуал: кофе, чтобы взбодриться, и пара слов с кем‑нибудь, чтобы не чувствовать себя оторванной от реальности.
Вивьен, сидящая на кухне, сразу же услышала мои шаги и широко улыбнулась при виде меня. Казалось, она видела больше, чем просто усталость. Словно знала: внутри меня - целый мир невысказанных мыслей, который я упорно храню в тишине.
- Доброе утро, Джами, - сказала она.
Её голос будто согревал всё вокруг - даже холодный кафель на кухне. Она не пыталась привлечь внимание, не настаивала на разговоре. Просто приняла меня такой, какая я есть, - даже мою молчаливость.
- Доброе, Ви, - ответила, остановившись возле самодельного стола: два старых ящика, сколоченные парой досок.
Я села за наш рукодельный столик, и Вивьен тут же протянула мне кружку с кофе. Аромат окутал меня - тёплый, чуть терпкий, с лёгкой ноткой корицы.
Вокруг кипела жизнь: где‑то свистел чайник, где‑то заливисто смеялись поварихи. Но в этот момент весь мир сузился до нашего уголка - до двух чашек на столе и тонких струек пара, поднимавшихся вверх, словно маленькие облака мыслей.
- Как у тебя дела? - спросила Вивьен.
Её глаза говорили больше, чем слова. В них читалось такое тёплое понимание, будто она видела всё, о чём я не решалась сказать.
- Всё нормально, - ответила я, но голос дрогнул. Горло вдруг пересохло, и слова прозвучали совсем не так уверенно, как я хотела.
Незаметно всплыл в памяти самый первый день в клубе. Тогда все было совсем непривычно. А теперь, можно сказать, я влилась в атмосферу клуба, и даже стала здесь «своей».
- Знаешь, - Вивьен ненадолго замолчала, будто осторожно подбирала слова, - ты каждый день здесь, работаешь, и мне стало интересно, почему ты вообще пришла сюда. - Её голос стал тише. - Я спросила об этом у Кассандры. Она сказала, что ты ненадолго - скоро уйдёшь. Почему так?
Я понимала: она говорит не просто о работе. Она намекала то, что я старалась скрыть - боль, которая потянула меня сюда, боль за папу, маму и брата.
Говорить об этом было бы невыносимо. И когда Вивьен произнесла эти слова - так тихо, без упрёка, - у меня сжалось сердце.
Я глубоко вздохнула и все же решила: пора рассказать то, что так долго держала в себе.
Наверное, после этого я покажусь слабой. Но, может, станет легче - хоть немного сброшу этот тяжёлый груз, если поделюсь с Вивьен.
- У моей семьи беда, - тихо поведала я, с трудом выдавливая слова. Они будто камни давили на сердце. - Папа попал в аварию. Сейчас он в реанимации. Я единственная, кто смог пойти на работу. Нам нужны деньги на лечение. Мы... не можем потерять папу.
Внутри вдруг поднялась холодная волна. Я опустила взгляд на чашку - она спокойно дымилась, словно показывая, что мой рассказ её совсем не касался.
Вивьен слушала молча, внимательно. Её плечи чуть расправились, будто она наконец увидела не просто меня за кухонным столом, а всю мою жизнь - с её тяготами, заботами и тенями.
- Мне очень жаль, Джами, - тихо сказала она. В её голосе не было удивления, только искреннее сочувствие. - А почему остальные в семье не работают? Так ведь было бы проще собрать деньги, нет?
- Мама всё время с папой, - я говорила, не отрывая взгляда от чашки. Слова давались тяжело, будто я заново училась их произносить. - Она просто не может его оставить. А Аюбу... То есть, моему младшему брату всего четырнадцать. Его возраст не подходит для серьезной работы с хорошей зарплатой. К тому же, ему нужно учиться, думать о будущем. А я... Я могу работать, поэтому и пришла сюда.
Вивьен молча кивнула, в её глазах читалось сочувствие. Но она не стала сыпать пустыми словами. Я и не нуждалась в этом - мне хватило того, что я выговорилась.
Мы продолжили пить кофе в тишине. На кухне снова стало шумно: потрескивала плита, шумела посудомойка, тикали часы.
И вдруг - словно по немому сигналу - дверь распахнулась. В проёме появился Том.
Он возник словно из ниоткуда - и сразу всё изменилось. Воздух будто наэлектризовался, между нами повисло напряжение, словно резкая складка на гладкой ткани.
Меня пронзила тревожная мысль: а вдруг он подслушал наш разговор?
- Что тут у вас происходит? - спросил он.
Взгляд у него был не сердитый, но настороженный. Ясно: он слышал наш разговор и теперь не знал, как себя вести.
- Да ничего особенного, просто болтаем за чашкой кофе, - ответила Вивьен и слегка улыбнулась.
Но улыбка получилась какая‑то странная, будто она знала что‑то, чего не знали мы. Или вернее, не знала я.
- Я... кое‑что услышал из вашего разговора, - произнёс он.
Его слова повисли в воздухе, будто искрящиеся обрывки. Я вздрогнула.
Мне не хотелось, чтобы он так быстро узнал о моих проблемах. И уж точно не хотелось видеть, как он пытается сгладить неловкость своим вежливым, «успокаивающим» взглядом.
- Пусть Джамиля сама решит, рассказывать тебе или нет, - тихо сказала Вивьен.
Она поднялась, захватив свою чашку, и ушла к поварам. Там у большого казана кипела вода, а в воздухе смешивались ароматы лука и масла.
Я тяжело вздохнула и глотнула кофе, пытаясь отвлечься, но мысли всё равно крутились вокруг моего рассказа.
Вдруг Том сел напротив меня, словно хотел разглядеть каждую мою мысль.
- Знаешь... Ты первая, рядом с кем я начал терять спокойствие и равнодушие, - сказал он неожиданно тихо.
Я вздрогнула и заморгала. Казалось, если он посмотрит пристальнее, то увидит всё, что у меня на душе.
- Что ты имеешь в виду? - спросила я, стараясь говорить спокойно. Не хотелось, чтобы голос прозвучал как у заплаканной девчонки.
В его глазах не было ни презрения, ни даже сочувствия. Только живой, искренний интерес - такой, что мог и ранить, и придать сил.
Том закрыл лицо ладонями, провёл по нему руками и сложил их на столе. Потом прокашлялся и сказал:
- Нам нужно поговорить. Выслушаешь меня?
Я медленно кивнула, хоть совсем не понимала, к чему он ведёт. Сердце колотилось как сумасшедшее - я предчувствовала: разговор будет непростым.
- В общем, начну с самого начала, - он произнёс это так, будто давал обещание. - Когда ты только пришла сюда, я к тебе не слишком хорошо относился. Признаюсь: мне не нравилась твоя религия. Всё из‑за тех фейковых видео и фото про «мусульман». Я думал, что вы все - лицемеры.
Он помолчал, взглянув на меня, потом опустил взгляд на свои сцепленные ладони и продолжил:
- Но ты... ты меня почему-то зацепила. Не в романтическом смысле, нет. Как бы это сказать... Я просто представлял мусульманских девушек по‑другому: в чёрных платьях, в ткани, полностью скрывающее лицо. Мне это казалось каким‑то пугающим.
Я перебила его почти не задумываясь:
- Это называется паранджа. Её носят в некоторых мусульманских странах - там это обычная одежда, не привлекающая внимания. Но в таком городе, как Лос Анджелес, данный наряд точно не подошёл бы.
Том кивнул. Было видно, что он всерьёз вникает в мои слова - даже в те, о чём обычно молчат. Затем он промолвил:
- Ну вот. Ты ведь не носила ничего подобного, и я задумался: а хиджабы у всех разные? В интернете девушки, которые называют себя мусульманками, часто ходят в обтягивающей одежде, а их хиджабы не закрывают шею - не то что у тебя. Но тогда я не стал особо об этом думать.
Я слушала, не перебивая. Странно было вот так открыто разговаривать с человеком, который ещё недавно казался чужим. Но мне стало легче: в его голосе не звучало осуждения - он искренне пытался разобраться.
- Со временем я стал присматриваться к тебе и понял: что‑то тут не так. Ты совсем не похожа на тех «мусульман» из видео. Наоборот - полная противоположность. Мне стало интересно, какие у тебя принципы. В интернете столько разных мнений... Особенно про отношения с противоположным полом.
Том бросил на меня секундный взгляд, после чего снова перевел его на свои руки. Так странно, что он практически не глядел на меня, в то время как я не отрывала от него любопытного взгляда.
- Я решил спросить тебя напрямую. Помнишь тот разговор? Я тогда повёл себя грубо, извини за это. Но ты в тот момент сказала, что настоящая любовь - это когда человек готов принять твои правила. Тогда я этого не понял и не стал вникать. А сейчас... Ну, когда я немного узнал об исламе, могу сказать: я с тобой не согласен.
Я не ответила. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что мне стало понятно: мне и самой не всегда хватает знаний о религии, поэтому я могу ошибаться.
Внутри всё сжалось. Раньше я уверенно говорила о своих принципах, а теперь вдруг осознала: многое знаю лишь поверхностно. Да, я живу по этим правилам, но объяснить их до конца - вот это уже сложнее.
- Принимать религию ради кого‑то - неправильно, - вдруг снова заговорил Том. Он словно взвешивал каждое слово. - Её нужно принимать только ради Бога. И только если ты на сто процентов готов к этому.
Я кивнула. В голове не укладывалось: он говорил о религии так, будто вот‑вот дойдёт до самой сути. Говорил о выборе, который может перевернуть всю его жизнь.
Неужели это правда происходит?
- Ты согласна с моими словами? - спросил он, и в его голосе проскользнула дрожь, словно он сам боялся того, что только что произнёс.
- Да, - честно призналась я. - Принятие веры не может зависеть от другого человека. Религия - не то, что выбирают на день или на неделю. Это путь. И идти по нему нужно честно.
Наступила короткая пауза. Я нервно кусала губу, прокручивая в голове слова Тома.
Вдруг он нарушил тишину:
- Знаешь, после того как я увидел, насколько ты отличаешься от тех «мусульман» из интернета... я начал интересоваться твоей религией.
Я кивнула, и он улыбнулся. Не зло, не жестоко - просто мягко, будто ждал разрешения заглянуть хоть на миг в мою душу. Я робко улыбнулась в ответ.
- Рада, что ты понимаешь, что мусульмане не плохие. Плохие - только те, кто выставляет нас в плохом свете, - произнесла я, и эта фраза будто разрешила мне сделать шаг. Я почувствовала, что могу говорить с ним о религии и не бояться осуждения.
Том провёл рукой по волосам, зачёсывая их влево. Я собралась с духом и спросила:
- Значит, разговор подходит к концу? - Старалась, чтобы голос звучал спокойно, но внутри всё дрожало.
В этот момент он сказал то, от чего у меня перехватило дыхание.
- Осталось сказать самое главное, - проговорил он и замолчал, глядя на меня так, будто каждое слово давалось ему с трудом. Но он явно твёрдо решил это сказать. Не может быть...
Том глубоко вздохнул, закрыл глаза - наверное, чтобы не видеть моей реакции - и выпалил:
- Я хочу принять ислам.