ⲅⲗⲁⲃⲁ 20.
«О люди! Воистину, Мы создали вас из мужчины и женщины и сделали вас народами и племенами, чтобы вы познавали друг друга. Воистину, самый достойный из вас перед Аллахом - наиболее богобоязненный» (Сура «Аль‑Худжурат», 49:13)
Я лежала в темноте, не смыкая глаз. Взгляд скользил по пустоте, а комната окутывала тишиной и прохладным ночным воздухом.
На улице тихо шумел дождь, едва слышно посвистывал ветер, а одежда на стуле ещё хранила запах сырости. Всё вокруг казалось размытым, будто во сне. Но боль - острая, настоящая - жила здесь и сейчас. Она сжимала грудь, мешала дышать.
Я думала об отце. Врачи говорят, ему стало лучше: давление снизилось, дыхание выровнялось. Но счета за лечение не исчезали - они словно тень следовали за нами.
Каждый новый счёт - это шаг к его выздоровлению. И к нашему общему будущему, если Аллах позволит этого.
Ещё одна тяжёлая мысль не отпускала меня - моя симпатия к Тому.
Можно сказать, я впервые испытывала такие чувства. И не знала, взаимны ли они. Может, моя надежда - просто иллюзия? Может, он даже не замечает меня по‑настоящему, как часто не замечают то, что скрыто внутри человека?
Хотя в его взглядах, в его поведении мне чудился какой‑то знак. Но что он значит? Всё или ничего?
Как бы мы не смотрели друг на друга, и не улыбались, мне кажется, это всё несерьёзно. Всё равно между нами лежала пропасть.
Мы из иных миров. Я - мусульманка. Он - неверующий. От этой мысли становилось больно.
Как совместить несовместимое? Традиции и любовь. Веру и сомнение. Это как собирать пазл из стеклянных осколков: пытаешься соединить детали, а они то и дело рассыпаются, оставляя шрамы.
Всё навалилось так, что грудь сжимало, будто волной накрывало - той, что не знает, где кончается берег.
Я вытерла слёзы рукавом пижамы. Ткань пахла хлопком и ночами, которые уже прошли. Сглотнула, сдерживая комок в горле - чтобы не вырвался всхлип.
Этот комок тянул вниз: к слезам, к мысли «почему всё так сложно?».
Но перед тем как уснуть, я крепко ухватилась за одну мысль. Твёрдую, как гранит: Всевышний не оставит меня.
***
Утро обрушилось на меня, как холодный душ. Я проснулась раньше мамы и брата - будто и не было никакой ночи, а было только что‑то тяжёлое, что нужно просто пережить и оставить позади.
Я вышла из комнаты, не желая ни чужих улыбок, ни жалости, ни этих снисходительных взглядов «всё наладится».
В голове крутились одни и те же мысли. Тот же страх. Тот же вопрос, который не давал покоя: как начать новый день, если прошедшие так и не отпустили своё горе?
Лос‑Анджелес встретил меня прохладой - ночью ведь прошёл дождь.
Город жил своей жизнью: где‑то гудели машины, за углом смеялись дети, в воздухе пахло мокрым асфальтом. Вдалеке мерцали огни витрин.
Я шла, уставившись в землю. Не хотела показывать никому - ни окружающим, ни даже себе - что внутри всё ещё бушует.
Мой путь, как обычно, лежал в детский клуб. Хоть там я могу найти себя на тонкой грани между переживаниями и спокойствием.
Воздух был свежим, будто ночь вымыла его дочиста. Я попыталась выдохнуть всю тяжесть, но сердце всё равно тревожно стучало.
Мысль не отпускала: оплата за лечение отца висела надо мной, как невидимый груз, а до зарплаты ещё много времени.
Опустошенная, я вошла в детский клуб - вокруг стояла тишина. Зал был пуст. Только пол, который уборщицы ещё не успели вымыть, и чистящие средства на столе.
Не знала, с чего начать - то ли уборку, то ли просто попытаться выровнять дыхание. Бродила по залу, не пытаясь улыбаться, не стирая усталость со лба.
Когда появлялись другие работники, я ни с кем не поздоровалась. Боялась, что голос дрогнет, а глаза выдадут, как мне тревожно.
Всё же принялась за дело: вытряхивала пыль из шкафчиков, протирала полки, аккуратно складывала игрушки.
Том зашёл чуть позже - уже в униформе, как и все в клубе.
Боковым зрением я заметила, что он стал приближаться ко мне, и вдруг я почувствовала, как сердце сбилось с ритма. Его взгляд нашёл меня, и внутри всё замерло.
Я попыталась удержать его взгляд, но тут же нашла себе «прикрытие» - зачем‑то уставилась на игрушки на полке и опустила глаза. Как будто молча говорила: «Не сейчас».
Однако, он подошёл ближе, остановившись на приличном расстоянии, и сложил руки за спиной. Его голос прорвался сквозь тишину - тихий, будто он боялся, что кто‑то услышит.
- Ассалому... ассалиму... Асселяму... Чёрт, забыл, - пробормотал он, глядя куда‑то в сторону, поправляя свою челку, будто она могла подсказать нужные слова.
Я на мгновение замерла, затем удивлённо подняла глаза. Это действительно он сейчас сказал, или я ослышалась? Откуда... С чего вдруг эти религиозные слова? Казалось, они вырвались из него сами, словно из ниоткуда.
- Как надо правильно говорить? - спросил он, наконец глядя мне в глаза.
Его вопрос повис в воздухе, словно маленькая искра в этой прохладной комнате. Я сглотнула, прочистила горло и тихо ответила:
- Ассаламу алейкум.
Том явно ожидал именно такого ответа, и хлопнул себя по лбу:
- Точно! Всё никак не запомню... А как отвечать-то?
- Ваалейкум ассалам, - подсказала я, сомневаясь, не шутка ли это.
Было видно, что он словно ищет во мне опору - будто это могло что‑то изменить.
Он улыбнулся - и взгляд сразу стал теплее.
- Тогда... Ассаламу алейкум, малая, - сказал он.
- Ваалейкум ассалам, - автоматически ответила я, поздно осознав, что нужно было держать язык за зубами.
Но всё получилось так легко и естественно, что даже воздух между нами словно прояснился.
Я не стала задерживать свой взгляд на парне. Том тоже медлил недолго - взялся за пылесос и принялся за работу.
Шум прибора отдавался в голове, словно глухой гром, подчёркивая мою тревогу и шок.
Неужели Том всерьёз занялся изучением моей религии?
***
Мы закончили уборку почти одновременно. Но внутри у меня всё ещё не улеглось - сердце продолжало беспокойно стучать.
Я присела отдохнуть на табурет. Ноги гудели, а в голове всё ещё крутились бесконечные мысли. Том подошёл, облокотился на стол регистрации и внимательно посмотрел на меня.
- Ты в порядке? - спросил он мягко, без назойливости.
Я кивнула, но, наверное, вышло не слишком убедительно.
- Просто устала немного, - ответила я, пытаясь улыбнуться. Безрезультатно.
Он помолчал секунду, потом спросил:
- Мне вот интересно стало. Этот... хиджаб. Ты всегда его носишь?
Я поправила край платка, чувствуя, как привычно ложится ткань на плечи.
- Не всегда. Только на улицу. Там, где могут находиться чужие мужчины. Таков закон для женщин в исламе.
- Понятно, - он не отвёл взгляд, и его голос прозвучал серьёзно, без насмешки. - А как ты к этому пришла? Ну, к такому выбору.
Я задумалась. Как объяснить то, что стало частью твоей жизни почти с детства?
- Это не столько выбор, сколько... естественность. Как дышать, понимаешь? Это моя религия, моя вера. Без неё я не была бы собой.
Том кивнул, словно что‑то для себя отмечая.
- Наверное, это круто - знать, во что ты веришь. Иметь что‑то такое... настоящее, что помогает держаться в этом мире.
- А ты? - я посмотрела на него. - У тебя есть что‑то подобное?
Он пожал плечами, слегка улыбнувшись.
- Не уверен. Я больше по части вопросов, чем ответов. Но... Никогда не поздно это изменить, верно?
От его слов внутри всё замерло. Он сейчас серьезно? В его голосе я не уловила фальши, но... Том не перестает меня удивлять.
Я уже хотела что-то сказать, дабы заполнить тишину, но в этот момент увидела Вивьен, стоящую возле дверей кухни. Она наблюдала за нами - и улыбалась.
Не пойму, что её так развеселило. Может, она увидела, как легко нам вдруг стало вместе? Или догадалась, что между нами больше, чем просто разговор?
Тома позвали уборщицы, и он отошел. Это к лучшему. У меня сейчас не было настроения разбираться в искренности его слов.
Я глубоко вздохнула. На мгновение тяжесть отступила - но я знала: скоро вернётся с новой силой.
***
Разговор о религии с Томом не сделал день легче.
Ему непросто было бы вникать в ислам через мои объяснения. А мне - непросто было бы рассказать о ней так, чтобы он всё понял. Поэтому, надеюсь, он найдет источники получше.
Притворяться, будто его интерес просто «возможный»... это было бы неправдой. Я всем нутром чувствовала: это больше, чем просто «возможно».
Когда в клуб начали приходить дети, зал сразу ожил. Шум, смех, звонки с телефонов взрослых - всё слилось в один громкий гомон, в котором смешались и радость, и усталость.
Я ходила по залу, следила за порядком. Не улыбалась, старалась не встречаться взглядом с теми, кто приходил. Не хотела показывать, что сегодня мне тяжело. Но внутри всё равно что‑то сжималось.
В один момент, оглядывая зал, я увидела Тома: он крутил маленькую девочку на мини‑карусели. Она смеялась так звонко, будто для нее в этом мире нет места печали.
От этого зрелища что‑то дрогнуло внутри. Девочка вдруг убежала на горку, а Том посмотрел ей вслед с лёгкой грустью. Наверно, он к ней привязался.
Я прошла мимо, стараясь делать это как можно тише и незаметнее, но тут Том негромко обратился ко мне:
- Идём, я тебя тоже покатаю на карусели?
Я смутилась.
- Нет, спасибо.
Он удивлённо поднял брови:
- Почему?
В его взгляде было столько искреннего недоумения, будто он правда не понимал, отчего я отказываюсь.
- Зачем? - бросила я и не дожидаясь ответа, направилась прочь.
На секунду обернулась - и сердце сжалось. Том смотрел мне вслед с явной тоской...
Я... Я ведь хотела начать держать дистанцию. Перестать обращать на него внимания, чтобы унять свои чувства к нему. Но стоило мне увидеть этот его взгляд - и внутри всё взорвалось. Тоска, надежда, тучи сомнений... Всё разом.
Как же трудно разобраться в собственных чувствах. Нужно было оставаться сильной и независимой - для папы, мамы, брата. Но Всевышний послал в мою жизнь Тома. Как испытание или как любовь? Не знаю.
«Ну почему именно сейчас? - шепнул внутренний голос. «Именно тогда, когда мне не время думать о такой ерунде, как влюбленность.»
И тут же следом - жёсткое, холодное: «Отец был бы очень недоволен, если бы я предпочла ему кого-то, кто не разделяет нашу веру.».
Такие противоречивые мысли метались в моей голове до конца смены.
Дети занимались своими играми, а Том по‑прежнему был рядом - следил за ребятами, делал своё дело.
И от того, что он просто есть, мне вдруг стало так легко, что самой стало страшно от этого облегчения.
О Аллах, что со мной творится. Сейчас самое главное - выстоять. Вернуться к отцу, к семье, и вернуть в нашу семейную жизнь спокойствие и умиротворение.
А Том... На второй план.
***
Когда смена закончилась и дети разошлись, я отошла в угол зала - хотелось хоть немного передохнуть.
Том был неподалеку, занятый своими делами. Его взор то и дело находил меня, но он не подходил.
И это радовало. Я не хотела говорить с ним, смотреть в его синие глаза, и позволять своему сердцу бешено стучать при его взгляде. Нужно быть осторожнее.
Я сидела, рассматривая свои ногти, и мысли невольно возвращались к семье - к папе, маме, брату, к тому, что мы сейчас переживаем.
Но Том всё равно не выходил из головы. Его образ всплывал и исчезал, как шторм после дождя: то затихал в уголке сознания, то снова накатывал, будоража чувства.
Я понимала: нельзя держать всё в себе. Но что ещё делать, если некому поведать о внутренних переживаниях?