ⲅⲗⲁⲃⲁ 19.
«Если бы Аллах пожелал, Он сделал бы вас единой общиной. Но Он испытывает вас тем, что даровал вам» (сура «Аль‑Маида», 5:48)
Вернувшись в зал, мне пришлось срочно убрать с лица эту дурацкую улыбку. Среди чужих так не делают — сразу будешь выглядеть странной.
Меня окутал приятный запах ванильной свечки, что стояла на стойке регистрации. Яркие обложки с животными и кораблями, детский смех — он витал в воздухе, будто рой пчёлок, собирающих сладость в каждом уголке зала.
Я подошла к пакету с игрушками. Пора было навести порядок: мячики, конструктор, пенопластовые зверушки — всё это бестолково валялось на полу. Нужно собрать, разложить, проверить, чтобы малыши могли снова играть — без травм, без слёз, без лишних «мам, помоги!».
Том вдруг возник перед глазами — и я замерла, будто школьница, наткнувшаяся на первую в жизни настоящую загадку. Ту, которую отчаянно хочется разгадать.
Он, как обычно, прошёл мимо — руки за спиной, лёгкий наклон головы в мою сторону. И слова его прозвучали не как приказ, а как тихая поддержка, от которой внутри что‑то ёкнуло.
— Молодец, малая, — бросил он, не поднимая взгляда, без лишнего пафоса, но так, что это простое слово будто прицельно било прямо в цель.
— Спасибо, — ответила я, не пытаясь разобраться, насколько искренне прозвучала моя благодарность. Просто приняла это как часть работы.
Я всеми силами старалась не позволять себе задумываться, почему он говорит это именно мне. Это напоминало негласный тест: смогу ли я удержать улыбку, продолжу ли деловито раскладывать игрушки, даже когда внутри всё ходуном ходит?
Всё это безумие началось именно тогда, когда наши взгляды встретились — и тут же разбежались в разные стороны.
Мы с Томом никогда не говорили лишнего. Только тихие жесты, короткие фразы — то ли обычная вежливость, то ли намёк на что‑то большее. А потом снова — бегство глаз, снова эта немая игра.
Теперь я вдруг ощутила, как неловкость между нами сгустилась, стала почти осязаемой. Мы больше не могли нормально смотреть друг на друга. Даже в одну сторону не смотрели. Но оба понимали: дистанция между нами держится на самой грани.
Почему всё это случилось именно здесь и именно с ним?
Это была не просто игра, не просто шутка. Что‑то поднималось из самых глубин, царапало изнутри, не давало покоя.
Я ведь пришла в этот детский клуб не за любовью. Точно не за тем, чтобы влюбиться в такого парня, как Том. Мои цели были чёткими, земными: заработать деньги на лечение отца, на спокойствие семьи, на его мирную старость.
Вера учила меня держаться за принципы, не поддаваться эмоциям, держать себя в руках. Но сердце — оно не слушается приказов. Ему не скажешь: «Стоп. Передумай. Подожди».
А Том... Пора признать, что он уже не просто коллега. Да, он улыбался детям, внимательно выслушивал их, находил для каждого доброе слово. Но иногда — вот в эти самые моменты — он смотрел на меня так, будто хотел сказать что‑то важное. Но тут же прятал это за улыбкой, словно боялся, что я увижу больше, чем положено.
— Не устала ещё? — вдруг раздался за спиной его голос.
Том наклонился рядом со мной — мы оба потянулись к одной и той же игрушке. И улыбнулись. Но это была не та улыбка, от которой на душе становится легко. Совсем не та.
Она сковала грудь, будто тугой ремень, — и дыхание тут же сбилось, застряло где‑то внутри. Неловкая, натянутая, она говорила больше, чем мы оба хотели бы признать.
— Нет, всё нормально, — пробормотала я.
В голосе звучала не чистая искренность, а странная смесь: лёгкая радость и глухая усталость. Как у того, кто наизусть знает цену каждой секунды в этом зале — и всё равно продолжает двигаться вперёд.
— Уверена? Можешь отдохнуть немного. Я сам присмотрю за порядком, — сказал он.
Голос у него был спокойный, уверенный — без лишних слов, без намёка на навязчивость. Я решила согласиться, потому что отдых точно не повредит. Кивнула и направилась к кассе. Уселась на табурет, оглядела зал.
Дети смеялись, родители поглядывали на них с тёплыми улыбками, уборщицы и повара деловито сновали туда‑сюда. Всё как обычно. Но взгляд сам потянулся к Тому. Он повернул голову — будто ждал от меня какого‑то знака. Или ответа. А может, просто хотел поймать мой взгляд.
Постаравшись отвлечься, я оглядела кассу — и вдруг заметила коробку. Коробку с профитролями.
Та самая. Я приносила такую же в свой первый день в детском клубе. Ту, которую опустошил Том, тем самым ужасно меня разозлив.
Я покачала головой. Нет, не может быть. Вряд ли это он принёс коробку. Но сердце уже предчувствовало ответ.
Я подняла коробку, ощутив её тёплое прикосновение к ладоням, и вдруг поняла: нужно раздать их детям. В прошлый раз не получилось, поэтому сейчас нельзя упускать такую возможность.
Я прошла в центр зала и начала раздавать профитроли — по одному каждому, кто подходил.
Дети светились улыбками, рассыпая благодарные возгласы:
— Спасибо!
— Ещё!
— Можно мне ещё?
И каждый такой вопрос, каждое искреннее «спасибо» становились для меня крошечными огоньками в той тёмной комнате, где порой так тесно становилось моей душе. Эти мгновения будто раздвигали стены, наполняя пространство светом и смыслом.
Я поискала глазами Тома — хотела увидеть, как он отреагирует на мою затею. Но его уже не было. Словно растворился в воздухе.
Не понимала, почему он так резко ушёл. И всё же где‑то в глубине души чувствовала: в его поведении скрыт какой‑то смысл.
Я продолжала раздавать эклеры, пока в зале не стало тихо. И вдруг — резкий вскрик:
— Мама забрала мой эклер!
Голос мальчика дрожал от расстройства и отчаяния. А в ответ — раздраженная мама:
— Нельзя брать такое у незнакомцев, они могут быть отравлены.
Меня будто ударили. Внутри всё сжалось, остро, как от холодного ножа.
Как можно было сказать такое ребёнку? Как можно было вырвать у него из рук такую вкусняшку только из‑за чьих‑то глупых стереотипов?
Я пыталась сохранять лицо — на губах будто застыла беззвучная мелодия: «Мне всё равно». Но внутри бушевала буря.
Я шагнула к родительнице, собравшись объяснить: это не отрава, обычное угощение, и если их раздаю я, то есть мусульманка, в этом нет никаких причин сеять панику. Но не успела я и слова сказать — раздался знакомый голос.
Том.
— Женщина, я, конечно, извиняюсь, но с чего вы взяли, что это отрава? Наши повара приготовили эти эклеры — вы что, считаете, будто они способны кого‑то отравить? — произнёс он негромко, но так, что слова достигли лишь тех, кто действительно был готов их услышать.
Мать явно смутилась. Пробормотала что‑то невнятное, не глядя в сторону Тома, схватила ребёнка за руку и потянула к выходу.
Том проводил её взглядом, потом посмотрел на меня. И улыбнулся — легко, почти незаметно. Словно просил простить её за резкость, за всё, что могло показаться неуместным.
В его глазах не было ни жалости, ни гнева. Он положил руки в карманы брюк — спокойно, уверенно, — будто своим видом хотел навести порядок и тишину.
— Спасибо, — произнесла я. Голос прозвучал тихо, но совершенно искренне.
Он улыбнулся шире. В этой улыбке я разглядела не только доброту, но и лёгкую самоиронию — будто он слегка посмеивался над собой за то, что так часто помогает мне, а я так часто благодарю его.
Том неторопливо шагнул ближе, взял из коробки эклер. Движения — плавные, почти ритуальные. Поднёс к губам, откусил, проглотил… И во всём этом была какая‑то необъяснимая грация, будто он не просто ел сладость, а совершал нечто важное.
— Слишком вкусные, чтобы быть отравленными, — проговорил он.
В этих словах смешались ирония, твёрдая уверенность и едва уловимая нежность — я почувствовала её на грани, где смущение переплетается с радостью.
Я улыбнулась — осторожно, сдержанно. Не хотела показывать, как глубоко меня задела эта простая фраза. Куда глубже, чем ему, наверное, стоило знать.
Мы вместе продолжили раздавать сладости детям. И постепенно я заметила: наши движения стали словно бы синхронными.
Том подбирал с пола пластмассовые шарики и игрушки, а я помогала ребятам выбирать лакомства. Один малыш потянулся к эклеру, и Том, улыбаясь, нарочно помедлил — дал возможность другому ребёнку тоже взять угощение.
Я наблюдала, как ловко он подталкивает чью‑то руку, превращая простой жест в маленький ритуал:
— Вот, держи. А ты не наглей, подумай и о других детях!
Ребята радостно улыбались. А я вдруг осознала: мы снова оказались где‑то очень близко друг к другу. Это уже не просто работа, не просто игра в заботливых взрослых. Что‑то иное витало между нами — неуловимое, неясное, но совершенно настоящее.
Почему всё так сложно? Почему сердце напрочь отказывается слушаться разума?
Я прекрасно понимала: Том не мусульманин. И это не пустяк — влюбиться в человека иной веры, того, кто, возможно, даже не понимает до конца моих убеждений, не разделяет привычных мне ценностей. Даже если он заинтересовался моей религией, это не означает, что он готов ее принять.
Но любовь, кажется, вообще не смотрит на границы, на форму, на принадлежность. Она просто приходит — тихо, незаметно, — и делает своё дело. А разум пусть хоть сто раз пытается её остановить, загнать подальше, заставить забыть.
Когда все дети получили лакомства, я неосознанно вернулась к кассе. Сжала пальцами пустую коробку, пытаясь унять внутреннюю дрожь. В голове сама собой возникла картина: вот я ухожу отсюда — через три месяца или полгода. Когда наконец наберу нужную сумму для лечения отца. Когда освобожусь от этой работы. Когда смогу оставить позади всё, что здесь со мной случилось.
Смогу… Или только буду пытаться?
Но забыть у меня вряд ли получится.
Не в моей власти было контролировать появившиеся чувства к Тому. Дыхание тут же сбивалось, а сердце будто перемещалось куда‑то в другое измерение, стоило нашим взглядам пересечься. Глупо придумывать оправдания такому своему поведению. Да, Том мне нравится. Или, можно сказать, я влюблена в него.
Выходит, моя работа здесь — не просто способ заработать и уйти. Она станет для меня уроком. Уроком терпения. Уроком того, что любовь не приходит по расписанию. Она просто приходит — тогда, когда должна, а не когда мы этого планируем.
И от этого моё сердце разрывалось ещё сильнее. Я изо всех сил старалась быть сильной — мне ведь предстоит уйти отсюда, и вычеркнуть всё это из памяти. Но получится ли?...
— Я могу попробовать немного дальше, — прошептала я вслух, словно пытаясь сбросить хоть часть накопившегося напряжения. — Могу продолжать работать, и если Всевышний позволит, то… может быть…
— Может быть, что? — раздался негромкий голос совсем рядом.
Это был Том. Он подошёл к кассе, и в ладони у него оставался всего один эклер — маленький, аппетитно поблёскивающий.
— Может быть, всё будет иначе, — ответила я, больше погружённая в свои мысли, чем обращённая к нему.
Да, я и вправду сошла с ума. Как я могла позволить себе влюбиться в немусульманина? Как я могла позволить себе влюбиться, когда в моей семье горе?
Эти вопросы снова и снова крутились в голове, царапая изнутри. Я пыталась найти ответ, но всё сводилось к одному: мое сердце просто не смогло устоять.
И ещё горше было осознавать, насколько я наивная. Слепо верю, будто наши миры — такие иные, такие далёкие — могут соединиться так же легко, как ладони при пожатии.
Когда Том отошёл, я налила себе воды из графина и поудобнее устроилась на стуле у кассового столика. На секунду закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.
Нужно было решить: нужна ли мне эта любовь? Любовь к Тому — человеку из совершенно иного мира.
Но сомнения никуда не исчезали. Они крутились в голове, переплетались, цеплялись друг за друга. Я снова и снова возвращалась к одному и тому же: придётся выбирать. Как и раньше.
Что важнее — принципы, которым я привыкла следовать, или сердце, которое вопреки всему нашло в этом мире человека? Человека, рядом с которым границы, казавшиеся нерушимыми, начинали размываться. Человека, чьё присутствие заставило меня забывать обо всём на свете.
Я снова открыла глаза — и увидела Тома. Он опять подошёл ко мне, в руке — кружка кофе. А на лице та самая улыбка, будто говорящая: «Мы выдержали этот день. И сможем выдержать ещё один».
Я чуть приподняла подбородок, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.
— Как себя чувствуешь? — небрежно спросил он, и в этой простой фразе читалась попытка заглянуть вглубь, прочесть то, что я старалась скрыть.
— Немного устала, — ответила я честно. Усталость была такой же частью этого дня, как и редкие моменты радости. — Но в целом всё нормально.
— Хорошо. Я ещё раз проверю зал и потом помогу тебе убраться, — проговорил он.
Когда он допил кофе, мы двинулись по залу — собрали игрушки, протерли поверхности, привели всё в порядок. Движения были размеренными, почти ритуальными. А между нами висело нечто неосязаемое — разговор, который так и не начался. Тот самый, который, возможно, никогда и не будет начат. Но от этого он не становился менее реальным. Он просто ждал. Где‑то там, в пространстве между словами, которые мы так и не произнесли.
К концу смены зал опустел. Тишина легла на всё вокруг, словно незримая печать: день завершён, и, кажется, мы справились.
Детские лица с угасающими улыбками проплывали перед глазами, и в этом было что‑то символичное — будто я видела не просто конец рабочего дня, а завершение одного этапа и робкое начало чего‑то нового.
Я не знала, что ждёт меня дальше. Останусь ли здесь ещё на пару месяцев? На год? Или уйду раньше — сразу после того, как отец получит нужную сумму и перестанет нуждаться в моей постоянной поддержке?
Но одно я понимала точно: то, что зародилось между мной и Томом, уже не уничтожить. Моё сердце не успокоится так быстро.
На пороге детского клуба я обернулась. Том стоял у входа — словно ждал, пока я взгляну на него.
Его взгляд не давил, не требовал ничего. Просто был — спокойный, тихий, удивительно понятный. Он кивнул мне на прощание, и в этом простом движении я прочла больше, чем могла выразить словами.
Неужели Всевышний просто так поселил в моё сердце любовь к Тому? Не может быть, чтобы это чувство возникло без причины, без какого‑то скрытого смысла.
Испытание или настоящая любовь?