ⲅⲗⲁⲃⲁ 18.
«Он знает предательство глаз и то, что скрывают сердца» (сура «Гафир», 40:19)
Ночь была мягкой, будто сотканной из тёмно‑синего бархата. Город едва светился редкими фонарями, а мои шаги тихо отдавались эхом на пустых тротуарах.
Мысли о Томе не давили, но чувствовались ощутимо — как тёплая шаль на плечах, уютная и в то же время непривычная.
Он вдруг решил изучать ислам. Всерьёз. Я всё не могла свыкнуться с этой мыслью. Ещё недавно Том смеялся над любым намеком о религии, а сегодня твёрдо говорит: «Я хочу понять это серьёзно».
Почему он так резко поменялся? Мне хотелось верить, что это не просто шутка или какое-то задание на спор. Может, он ищет что‑то настоящее — то, что поможет ему удержаться, а не унесёт в очередной хаос.
В глубине души я тихо прошептала, словно молитву: «Пусть Аллах наставит его на путь истинный». Я говорила это искренне. Не потому, что хотела его переделать. Просто мечтала, чтобы он нашёл место, где будет чувствовать себя цельным и спокойным.
Ведь ислам — это свет, мудрость и доброта. В каждом его предписании — забота о душе. Он ведёт человека к гармонии с собой и миром. Здесь милосердие — не просто слово, а способ жить. Сострадание к другим — почти как молитва.
Намаз пять раз в день — как островки тишины в шумной повседневности. Он напоминает: пятиминутный разговор со Всевышним важнее суеты и тревог.
Рамадан учит самодисциплине и тому, как важно понимать чужую нужду. Закят напоминает: нужно делиться, ведь всё, что у нас есть, дано лишь на время.
Коран учит видеть прекрасное в мелочах: в улыбке, добром слове, помощи тому, кто в ней нуждается.
Я верю: моя религия поможет Тому стать лучше.
Достигнув крыльца своего дома, я открыла дверь — ту самую, привычную до мелочей.
Думала, внутри пусто: мама и Аюб, как всегда, давно спят. Но, едва пройдя по коридору, я зажмурилась от мягкого света — на кухне горела лампа.
В нос ударил тёплый запах чая. Такой родной, такой неизменный.
Мама сидела за столом, с простой фарфоровой чашкой в руках. Плечи чуть опущены — видно, что устала. На лице — та особая сонливость, которая бывает, если долго не высыпаться.
Она повернулась ко мне и улыбнулась. Этой улыбкой она сказала больше, чем могли бы слова.
— Мам, почему ты не спишь? — спросила я. Не столько ради ответа, сколько чтобы просто услышать её голос.
Она поморщилась, улыбаясь сквозь сон.
— Мы в последнее время почти не видимся, — сказала она с лёгкой грустью. — Я соскучилась.
Странно. Вместо привычных вопросов о деньгах — простое признание. У меня сжалось горло, я невольно прикусила губу. Было и приятно, и неловко одновременно.
— Я тоже скучала, — наконец выговорила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Хотя внутри всё дрожало.
Мама махнула рукой, приглашая меня сесть. Я опустилась на стул рядом, и она налила мне чай — без сахара.
Такая мелочь, но в тот момент мне было не до неё. Когда мама отвернулась, чтобы выкинуть чайный пакетик, я тихонько добавила сахар. Просто привычка — и вежливость. Не хотелось указывать уставшей маме на её забывчивость.
Ей явно хотелось спать, но она дождалась меня. От этого на глаза навернулись слёзы, совсем по-детски.
— Как работа? — спросила мама. Взгляд у неё был слегка затуманенный, но тёплый, любящий. Видно было, что она устала, но всё равно подумала обо мне.
— Всё хорошо, — коротко ответила я. Голос звучал не слишком уверенно, но я не стала вдаваться в подробности. Не хотела нагружать её своими проблемами.
Мама кивнула, будто сразу всё поняла.
Когда она закончила пить чай, я, оставив свой чай недопитым, взяла ее за руку и повела к кровати. Она уже почти спала — глаза закрывались, дыхание стало ровным, как у ребёнка.
Аккуратно уложила её, укрыла. И замерла в нерешительности: обнять? Поцеловать в лоб? Не знала, как лучше.
Иногда между нами — дочерью и матерью — всё кажется таким сложным. Как будто мы оба стесняемся показать, как сильно дорожим друг другом.
В итоге я просто погладила её по руке и тихо сказала:
— Спокойной ночи, мам.
Её губы дрогнули в ответ, и она уснула. Уставшая после тяжёлого дня в больнице — сегодня ей пришлось остаться одной, без Аюба.
Я ушла в свою комнату. Здесь пахло лавандой и моими старыми вещами. Я переоделась в пижаму и перед сном заглянула в свой тайный уголок — в ту самую полку, где прятала кое‑что важное.
В глубине лежал конверт с тридцатью тысячами долларов. Словно ждал, когда я приму решение.
Сердце сжалось от тревоги. Я глубоко вздохнула, прижала конверт к груди — почувствовала, какой он весомый, как приятно греет бумага. На минуту закрыла глаза, потом аккуратно убрала конверт на место.
Я ещё не рассказала маме и брату про деньги. Решила сначала собрать нужную сумму, всё продумать, подготовиться. А потом уже — подробно и с объяснениями — открыть правду.
Я знала: правда порой бывает тяжёлой. Иногда лучше подержать её в руках, как стакан тёплого чая, — чтобы не обжечься сразу.
Улеглишь в постель, я опрокинула голову на подушку и тихо произнесла шахаду — так я делаю перед сном уже много лет: «Ашхаду ан ла иляха илля‑Ллах, ва Ашхаду анна Мухаммадан расулю‑Ллах». Именно эти слова нужны для того, чтобы человек принял ислам.
Их произношение всегда приносило спокойствие. Словно внутри всё становилось на свои места, а тревожные мысли затихали, превращаясь в тихий шёпот.
Я быстро уснула, чувствуя, что ночь надёжно хранит все мои секреты.
***
Утром в клубе всё звучало привычно: шуршал пылесос, скрипели тряпки по столам, изредка переговаривались сотрудники.
Вивьен не пришла — то ли заболела, то ли уехала куда-то. Вместо неё работала девушка, которую я раньше только мельком видела. Без Вивьен я чувствовала себя совсем одинокой.
Том с утра молчал. Был словно стена — тихий и непробиваемый.
Я решила не лезть к нему. Меньше всего мне хотелось разговаривать с ним и вспоминать вчерашнюю беседу. Лучше просто делать свою работу и не пытаться пробиться сквозь эту его тишину.
Дети понемногу заполняли зал: повсюду смех, шум, запахи детских кремов и фруктов.
Я уже освоилась — знала, как подать стакан, как прикрыть опасный угол, чтобы никто не споткнулся. Работа порой однообразная, но она держит меня в реальности. И не даёт слишком много времени на переживания.
К обеду нас позвали по очереди: меня и Тома, чтобы мы перекусили.
На обед были макароны — простые, но такие вкусные. Я ела, не забыв перед началом еды сказать «Бисмиллях», ведь все дела, в том числе и прием пищи нужно начинать с именем Аллаха.
Пока ела, вспомнила про маму. Она, наверное, сейчас сидит в больничном кресле, и, надеюсь, не забывает кушать. Разумеется, я переживаю за нее, даже если наши отношения не такие крепкие, как у других матерей и дочерей. Просто у всех любовь проявляется по разному.
А ещё я, конечно, переживаю за отца. Как узналось недавно, врачи провели одну несложную операцию, и пока отец постепенно восстанавливается, доктора будут ждать оплаты лечения, чтобы завершить его. О Аллах, надеюсь я наберу всю сумму до этого времени.
После обеда ко мне подошла женщина с годовалой девочкой на руках. В глазах — тревога, а слова она произнесла на одном дыхании:
— Мне срочно нужно уехать. Вы присмотрите за ней? Я через пару часов вернусь.
Я замялась. Год — это же совсем малыш. Чужой ребёнок, ответственность... Я засомневалась.
Но тут неожиданно подошёл Том, взял девочку к себе на руки и уверенно сказал:
— Не переживайте, мы с Джамилей присмотрим за ней.
Я невольно вздрогнула. Странно было услышать своё имя из его уст — совсем не так, как обычно его произносят другие.
Женщина же расплылась в улыбке, сунула нам по сто долларов, наверно, в знак благодарности, и тут же убежала.
Я посмотрела на Тома — и на душе сразу потеплело. Обычно он такой серьёзный, а тут с малышкой на руках выглядел удивительно мягким и милым. Я слишком поздно осознала, что широко улыбаюсь.
— Чего ты улыбаешься? — спросил Том, заметив мою реакцию.
Я тут же сделала серьёзное лицо и отмахнулась.
— Ничего. Я сама справлюсь, — сказала я. — Ты лучше за остальными детьми присмотри.
Он только пожал плечами:
— Давайте по очереди.
Мы поспорили чуть‑чуть, но быстро согласились. Так действительно было проще — когда обязанности поделены.
Пока Том возился с малышкой, я следила за порядком в зале. Но взгляд то и дело возвращался к нему. Он замечал это и, кажется, еле заметно улыбался.
Спустя полчаса мы поменялись местами. Когда я подошла к Тому, чтобы взять девочку, наши руки случайно соприкоснулись. Всего мгновение — но я почувствовала тепло, лёгкое покалывание в груди и жуткую неловкость.
Том смущённо откашлялся и отошёл. Я начала покачивать малышку на руках, и она залилась звонким смехом — словно колокольчик. От этого звука внутри что‑то растаяло.
Потом я уложила девочку на мягкий коврик рядом с кубиками и начала строить башню. Она с восторгом всё рушила, а я снова и снова строила. Девочка смеялась — звонко, радостно и ярко, словно маленькое солнышко.
Тут подошёл Том. Что‑то прятал за спиной, а в глазах — озорной блеск.
— Что у тебя там? — спросила я.
Он улыбнулся — загадочно, с огоньком в глазах — и достал мягкого зайчика.
Малышка тут же расцвела от восторга. Том принялся играть с ней в прятки: то скрывал зайчика за спиной, то вдруг выхватывал его наружу. С каждым разом девочка смеялась всё звонче, всё безудержнее. Её смех разливался по залу, словно весёлая мелодия.
Я случайно встретилась с Томом взглядом. Его глаза такие синие, почти прозрачные, как летнее небо.
Он смотрел прямо, и мне показалось, будто он видит меня насквозь.
Слыша смех ребенка, Том улыбнулся, продолжая глядеть на меня. Я не смогла удержаться — улыбнулась в ответ.
Такая простая сцена, а я вдруг почувствовала себя счастливой. На секунду мир перестал требовать от меня объяснений и решений — и в этот момент я впервые услышала собственный вдох, полный покоя.
***
Когда мать малышки вернулась, она крепко обняла дочку и с благодарностью посмотрела на нас.
— Вы просто молодцы, — похвалила она. — Даже не представляю, как бы я без вас справилась.
Мы лишь отмахнулись — ну конечно, мы же тут для этого и нужны, это наша работа.
Но как только она ушла, Том усмехнулся. Я повернулась к нему и поинтересовалась:
— Чего смеёшься?
— Ничего. Просто теперь можем смело говорить: с воспитанием своих будущих детей мы точно справимся.
Я взглянула на него и почувствовала, как щёки заливает румянец. Не оттого, что его слова были странными, а потому, что вдруг показались до странного... близкими.
Я приподняла брови в непонимании.
— Что? — выдохнула, подумав, что могла ослышаться.
Он, похоже, сам понял, что сморозил глупость, и тут же начал оправдываться:
— Я... Я хотел сказать... про своих детей. Ну, то есть твоих и моих — но отдельно. Не вместе. Чёрт, ты поняла, да?
Я заметила, как его уверенность тает на глазах. В этот момент вся его привычная бравада слетела, и передо мной оказался просто парень, который сомневается и немного теряется. Удивительно видеть Тома таким.
Я махнула рукой — не хотелось раздувать из этого целую историю.
— Всё, — сказала я. — Поняла. Не надо больше объяснений.
Том нервно провел рукой по волосам и отошёл, развернувшись ко мне спиной. Я уставилась на надпись на его футболке — «L.K.C.» — и вдруг осознала, что стою и улыбаюсь как полная дура.
Но это была настоящая улыбка — детская, без притворства, абсолютно счастливая. И я не стала её прятать. Позволила себе просто улыбаться.