ⲅⲗⲁⲃⲁ 16.
«Неужели люди полагают, что их оставят и не подвергнут искушению только за то, что они скажут: „Мы уверовали"?» (сура «Аль‑Анкабут», 29:2)
Тут же нарисовались две уборщицы - стали осматривать пальцы Тома, зыркнули на меня с укором: «Ну что за девчонка, какая неаккуратная!»
Через пару минут из кухни вихрем вылетела Вивьен с одной из уборщиц. В руках - салфетка со льдом, который уже начал таять: прозрачные капли срывались и падали, словно крошечные кристаллы.
Вивьен двигалась спокойно, почти ритуально - как врач с целебным снадобьем. Ни слова не сказав, протянула салфетку и бережно прижала к костяшкам пальцев Тома.
- Всё нормально, я в порядке, - донёсся до меня голос Тома сквозь гул в ушах.
Он говорил тем самым тоном - ровным, непоколебимым, который всегда казался мне почти железным. Слабая улыбка - будто он изо всех сил старался не накалять обстановку. Его рука дрожала, но взгляд оставался спокойным.
Вот он какой - вечно хладнокровный, будто высеченный из камня.
А внутри меня бушевал страх. Не за себя. За него.
Этот страх оказался сильнее, чем боязнь разговора с Кассандрой. Она стояла позади нас, как скала, скрестив руки на груди, и в ее глазах плясала ярость. Её гнев - это нечто особенное. Представляю, она ведь может пройтись по мне словами, что стыд потом будет жечь кожу, как ожог.
Сейчас я боялась и её. Но ещё сильнее - за Тома.
Что, если с его рукой всё серьёзно?
Что, если я навредила ему?
Пятнадцать минут тянулись бесконечно - медленно, мучительно.
Том сидел на стуле, прижимая к пальцам салфетку, и болтал с работниками - с уборщицами и с Вивьен - так непринуждённо, будто ничего особенного не случилось. Словно это просто очередной рабочий день.
Краснота наконец прошла, боль утихла - теперь, по его словам, она была терпимой, приглушённой.
Он пошутил, сказав, что пальцы теперь - его новое «украшение», а адреналин всё ещё бурлил в крови.
Я слушала его, стараясь дышать ровнее. Но сердце не унималось - колотилось как безумное, будто внутри меня билась испуганная птица, отчаянно стучащаяся в стенки своей клетки.
Когда он поднялся и осторожно провёл пальцами по раненной руке - будто проверял, всё ли на месте, - Кассандра вызвала нас в кабинет.
Она выглядела... не такой, как всегда.
Обычно за её строгой внешностью проглядывало что‑то тёплое: забота о порядке, о безопасности детей. Будто под бронёй - мягкая подкладка.
Но сейчас в её лице не было ни тени теплоты. Только холод. Резкий, стальной, будто лезвие.
Кассандра опустилась в свое кресло - неторопливо, с царственной грацией. Словно заняла трон, а не просто место у стола.
Когда она заговорила, голос резанул, будто осколок стекла:
- Вы играете, как дети, когда должны работать?
Это был не вопрос - скорее, упрёк.
- В детском клубе важны порядок, дисциплина и ответственность. Ты, Джамиля, должна быть примерной, а не ввязывать Тома в свои шалости.
Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо - будто Кассандра хотела крикнуть на весь мир: «Вот она, это сделала она!»
Стыд давил на грудь тяжёлой плитой, а в горле разгорался огонь - такой, что каждый вдох становился испытанием.
Даже если это не я была инициатором, всё равно стало плохо от мысли, что я разочаровала Кассандру, особенно учитывая то, что она дала мне аванс в размере тридцать тысяч долларов. После такого её поступка мое поведение... Неблагодарное и наглое. О чем я вообще думала, когда соглашалась на эту дурацкую игру?
- Это я предложил, - спокойно, без тени сомнения произнёс Том. В его голосе не было ни оправданий, ни дрожи - только чистая, неприкрашенная правда. - Я сказал ей, что можно сыграть одну партию. Она сначала отказывалась.
Кассандра уставилась на него так, будто пыталась взломать какой‑то тайный код, спрятанный у него внутри. Потом коротко фыркнула.
- Не ожидала, что ты окажешься таким безответственным, Том, - процедила она. - Я думала о тебе иначе.
Том лишь пожал плечами. Его плечи были широкими, и в этом пожатии не было ни тени вины.
Я посмотрела на него и разрывалась пополам: с одной стороны - хотелось провалиться сквозь землю, уползти под стол от этого жгучего стыда; с другой - закрыть глаза и сделать так, чтобы весь этот кошмар просто исчез.
Кассандра тяжело вздохнула - так, будто мысленно взвесила этот разговор и решила: он слишком ничтожен для её времени и слишком обременителен для её терпения.
- У меня нет ни времени, ни настроения разбираться, - отрезала она, пронзая нас пристальным взглядом. - Скоро понаедут гости, дети... В клубе будет шумно, многолюдно. Следите за порядком. И чтобы день прошел идеально. Всё, идите.
Её слова хлестнули, как плеть: не столько наказание, сколько жёсткое предупреждение, недвусмысленное требование. Она выпроводила нас из кабинета с холодным изяществом человека, который ценит порядок выше любых объяснений. Всё таки она очень многосторонний человек...
Едва мы вышли, я развернулась к Тому - и слова хлынули потоком:
- Прости, я не хотела, правда... Не хотела по тебе попасть. Это случайно вышло! - Я тараторила, захлёбываясь в самообвинениях, всем видом пытаясь извиниться за то, что случилось.
Том улыбнулся - почти ласково, но с искорки игривости в глазах.
- Не переживай, малая, - тихо, почти шёпотом, сказал он, чтобы никто не услышал. - Всё нормально. Мои пальцы и не такие удары переживали.
Я чуть расслабилась - его невозмутимость подействовала как лекарство. Том ловко смог превратить страх в шутку, а шрам - в забавную историю. В такие моменты невольно начинаешь верить: ничего серьёзного не случилось, всё обойдётся.
Когда мы вернулись в зал, одна из уборщиц окликнула меня:
- Вынеси, пожалуйста, мусор на улицу.
Пакет был здоровенный - обычное дело, стандартная обязанность. Я кивнула, будто это маленькое поручение могло как‑то уравновесить шкалу моей вины.
Схватила пакет двумя руками. Тяжесть тут же отдалась в ладони, полиэтилен зашуршал, цепляясь за пальцы.
На улице меня встретил резкий холод - воздух звенел, как разбитое стекло. Я видела пар от собственного дыхания, клубящийся перед лицом.
Я заторопилась: выбросить мусор - и скорее вернуться. К своим обязанностям, к уборке, к привычному ритму дней, где я снова могла быть полезной. Где всё было просто и понятно.
Я выкинула пакет, с хлопком опустила крышку контейнера - и резко развернулась.
Прямо передо мной стоял Нейтан.
Он возвышался на паре кирпичей, словно специально поджидал. В его глазах не тлел обычный огонь - там бушевала едкая, жгучая злоба.
От него пахло спиртом и табаком - запах тяжёлый, давящий, будто кулак в груди. Губы его шевелились, а слова вылетали из его рта как непонятные звуки:
- Ты... Ты его прокляла, навела порчу! - выплюнул он, и в его голосе не было ни капли метафоры. - Он стал таким только из‑за тебя... Ты всё испортила. Лишила меня всего: друга, работы, денег!
Я смотрела на него, пытаясь ухватиться за логику, собрать её в цельную цепочку - но тщетно. Его слова тонули в алкогольном угаре, рассыпались на осколки бессмысленной ярости.
А потом он выкрикнул это - «сука», - легко и грязно, будто плюнул в лицо. Внутри что‑то сжалось, скрутилось в ледяной комок ужаса.
Он шагнул ближе. Рука рванулась к моему хиджабу - резко, угрожающе.
Этот жест - крохотный, но до жути наглый - будто выкачал всю кровь из головы вниз, к ногам.
Я отшатнулась. Подошвы почувствовали ледяной укол камней.
Мы стояли за зданием, у мусорных баков - место глухое, мимо почти никто не ходит. В голове сама собой всплыла молитва. Она вырвалась тихо, отчаянно, как рефлекс: «О Аллах, прошу, помоги».
Я закричала. Сначала вырвался хриплый, сдавленный звук - а потом голос прорвался наружу, будто разрывая воздух на части.
Я звала на помощь, но в ушах стоял лишь гул: шум ветра, шорох мусорных пакетов, скрежет гравия под ногами. И вдруг - шаг. Чёткий, реальный. Словно мои дуа были услышаны.
Том.
Он вылетел из-за угла с той же стремительностью, с какой играл недавно в аэрохоккей, - но теперь в его движениях не было ни капли веселья. Он рванулся к Нейтану, резко оттолкнул его.
Всё завертелось в одно мгновение.
Нейтан поскользнулся, рухнул на землю. Его ругательства оборвались криком:
- Опять ты! Ненавижу тебя!
Голос ударил по нервам, пронзив всё вокруг.
Том наклонился, схватил его за куртку и резко встряхнул - так, будто пытался вытрясти из Нейтана хоть каплю разума.
- Одумайся, - произнёс Том тихо, но так твёрдо, что звук будто застыл в воздухе. - Ты не имеешь права с ней так обращаться. Она ни в чём не виновата.
Нейтан лишь забормотал в ответ - поток бессмысленных обвинений, сбивчивый и злой. Твердил, что ему «причинили несправедливость», что он «всего лишился» - и во всём виновата я.
Это было одновременно нелепо и страшно.
Том резко бросил, мол, сейчас вызовет такси и увезёт Нейтана подальше.
Он повёл его к дороге, чтобы остановить такси, а я медленно пошла за ними, остановившись возле крыльца детского клуба.
Том тем временем жестом притормозил жёлтую машину и усадил Нейтана на заднее сиденье. Что-то сказал тихо, настойчиво - почти как с ребёнком, без злобы, но твёрдо.
Нейтан всё ещё бормотал что‑то про разрушенную жизнь, про несправедливость. Но в голосе уже не было огня - только усталость, пустота, бессмысленный повтор одних и тех же слов.
Такси тронулось, растворилось в сумерках - и вдруг всё стало... обычным.
Звуки притихли, словно кто‑то убавил громкость. Прохладный воздух ударил резче, будто напомнил: мир на месте, он не рухнул. Всё вернулось в свои границы.
Я стояла одна, пытаясь выровнять дыхание. Сердце билось так быстро, что мне казалось, я могу услышать собственный пульс в ушах. Ветер нёс запахи города - бензин, асфальт, капли недавнего дождя. Я чувствовала, как тело затекает от холода, и решила наконец вернуться внутрь.
На ступеньке у крыльца что‑то зацепило взгляд - моя куртка.
Не могла понять, как она тут оказалась. Она лежала скомканная, усыпанная пылинками и сухими листьями. Подняла, встряхнула - с ткани сорвались холодные капли.
Странно. Я отчётливо помнила, как вешала куртку в раздевалку. Не могло же ее сюда ветром занести?
- Это я взял её, - раздался голос рядом.
Том стоял, небрежно опершись о перила лестницы. Вид у него был такой, будто он только что смахнул пыль с самой жизни - слегка взъерошенный, но спокойный. В глазах ещё тлела строгость, но уже пробивалась улыбка, почти смешинка.
- На улице же холодно, - пояснил он, неловко почесав затылок. - Не хотел, чтобы ты простыла.
От его слов внутри разлилось тепло, и - будто крошечный огонёк в морозной тьме - начало растапливать лёд, сковавший моё сердце.
- Ты не подумай ничего лишнего, просто не хочется, чтобы ты заболела и я потом один работал, - поспешно добавил Том, впрочем без особой уверенности.
Я почувствовала, как щёки заливает румянец - не от холода, а от его скрытой заботы, такой простой и тёплой, как ровный тембр его голоса. В его оправдание я не особо поверила, потому что помнила слова Вивьен о том, что Том привык работать в одиночку.
Слова «спасибо» застряли где‑то в горле, тяжёлые от нахлынувших эмоций. Я лишь неловко улыбнулась.
- Ты вовремя пришел, - прошептала я наконец. - Спасибо тебе.
Он усмехнулся, чуть склонив голову:
- Ты слишком часто начала говорить мне это слово, малая. Я так могу начать зазнаваться.
Его лёгкая насмешка вырвала у меня короткий смешок.
Мы стояли на ступеньках, и я вдруг ощутила тепло - совсем не такое, как от куртки, которую я держала в руках. Это тепло появилось внутри, где‑то между грудью и животом: тихое, но уверенное, будто маленький костёр, разгорающийся в темноте.
Как безумно быстро всё может поменяться. Ещё недавно - страх выговора, бешеное сердцебиение, чужой гнев. Ещё мгновение - тревога за Тома. Потом - ужас, резкий и пугающий.
А сейчас... Сейчас всё свелось к тому, что я ощущала странную безопасность.