ⲅⲗⲁⲃⲁ 15.
«Если вы будете благодарны, то Я одарю вас ещё большим. А если вы будете неблагодарны, то ведь мучения от Меня тяжки» (Сура «Ибрахим», 14:7)
Я только что завершила намаз. Тишина в комнате будто сгустилась - не просто отсутствие звуков, а ощущение, будто весь мир сжался до одной точки: до этого ковра, до тихого «ассаламу алейкум ва рахматуллах», которое я прошептала в конце молитвы. Всё вокруг словно замерло.
За окном раскинулась влажная, прозрачная ночь. Редкие уличные огни рисовали на стекле тонкие жёлтые полосы. Я всё ещё сидела на коленях, чувствуя запах мыла на ладонях и прохладу кафеля. Глядя на любимый ковёр, начала читать дуа - простые, почти детские слова, в которых было столько сокровенного, что их невозможно передать обычными фразами.
«О Аллах, направь меня на верный путь», - шептала я, чувствуя, как сжимается горло. «Дай мне сил держаться подальше от всего запретного. Позаботься о папе - не позволь его состоянию стать хуже. Помоги мне заработать деньги, чтобы оплатить его лечение. Подари мне здоровье и мудрость правильно распоряжаться тем, что Ты мне даёшь».
Я молилась просто - без красивых слов, как умеет обычная девушка, которая каждый день считает на вес золота.
Больше всего я просила за папу. Его боль отзывалась во мне острой царапиной - не телесной, а душевной.
Я умоляла Бога дать мне силы быстрее раздобыть деньги на лечение, чтобы врачи смогли ему помочь. И чтобы эта ночь, окутавшая наш дом, не застала его в беспомощности.
Вдруг дверь тихо, почти без звука, приоткрылась - и в комнату проскользнул Аюб. В пижаме, с растрёпанными волосами и глазами, в которых читалась усталость и лёгкая растерянность.
- Не могу уснуть, - тихо сказал он, похоже, заметив, как я поспешно смахнула слёзы с щек.
Я поманила его рукой:
- Идём ко мне.
Он подошёл, присел рядом, подогнув колени. Я обняла его за плечи. Он оказался таким теплым... В моей голове Аюб всё ещё маленький мальчик - хоть ему уже четырнадцать, для меня он по‑прежнему мой младший братик.
Я крепко прижала его к себе. От его пижамы пахло чем‑то уютным - детским, свежим, с лёгкой ноткой мыла. Этот запах вдруг успокоил меня, словно вернул в какое‑то безопасное место.
- Знаешь, - тихо сказала я, - я так замоталась с работой, что совсем забыла про семью. Честно говоря, я ужасно соскучилась по тебе и маме. По папе это естественно, а вот по вам... Раньше я даже не понимала, что это такое - скучать по тем, кто всегда рядом. А теперь думаю: может, взрослеть - это и значит учиться ценить тех, кто рядом, и скучать по ним, даже если они совсем недалеко?
Я просто произнесла мысли вслух - не ждала, что Аюб ответит.
Вместо этого он вздохнул и тихо промолвил:
- Я переживаю за папу.
Помолчал немного и продолжил:
- А в школе все такие весёлые... Ребята постоянно что‑то придумывают, смеются. Дети ведь не умеют носить в себе тяжесть, правда? Мама так сказала. Мне тоже хочется с ними веселиться, но... стыдно. Как можно смеяться, когда папа в больнице?
Его слова были такими простыми, словно криком души, и у меня снова защемило в груди. Это знакомое чувство вины - будто ты не имеешь права радоваться, пока близкие страдают.
Я вспомнила, как в клубе, занимаясь с детьми, порой забывала обо всём. Как смеялась с Вивьен, болтала и иногда шутила с Томом. И вот это воспоминание о нём - о его смехе, о том, как он смотрит на меня и улыбается, - вдруг вызвало у меня странное чувство тошноты.
Ведь в моей религии любое общение с мужчиной вне семьи - табу. Что‑то неправильное, недопустимое. Я убеждала себя, что Том просто коллега, между нами нет никакого флирта. В конце концов, он даже не мусульманин. Но все эти доводы рассыпались в прах, стоило мне вспомнить его синие глаза - и по телу тут же разлился жар.
Я сжала плечи, пытаясь унять дрожь.
- Нельзя всю жизнь ходить грустным, - сказала я Аюбу. Старалась говорить твёрдо и спокойно, как меня всегда учили. - Папа был бы счастлив знать, что мы не сдаёмся. Он бы хотел, чтобы мы замечали свет, а не тонули в темноте.
Он посмотрел на меня, и я вспомнила одну из тех фраз, что всегда находят отклик в сердце:
- Воистину, с трудностью - лёгкость.
Проговорила арабские слова про себя, а потом перевела вслух - хотелось, чтобы брат услышал, поверил.
Его плечи вдруг расслабились, словно кто‑то снял с них невидимый груз.
Мы помолчали. Он мирно засыпал, положив голову мне на плечо. А я сидела и думала о том, как мало времени уделяла семье в последние дни.
Простят ли они меня? Наверное. Думаю, мама и брат понимают, что всё это я делаю ради них, ради папы, ради семьи.
Когда Аюб очнулся, обнял меня, пожелав спокойной ночи, и побрёл в свою комнату, я сложила молитвенный коврик.
В комнате сразу стало пусто - как после гостей, когда все разошлись, а на столе остались только крошки и пустые чашки.
Я легла в постель - по привычке на правый бок - и начала читать суры, которые знала с детства. Слова звучали будто издалека, сливаясь в тихую молитву, почти колыбельную.
И я уснула. Словно наконец могла полноценно отдохнуть. Доверилась Господу, отпустив тревогу хотя бы на одну ночь.
***
Утренний автобус до детского клуба тянулся невыносимо долго. Я вдруг осознала: каждое утро - одно и то же. Тот же маршрут, та же потрёпанная сумка, те же тайны, спрятанные в груди. Никто не знает о моих проблемах, но многие умудряются вешать ярлыки, опираясь только на внешний вид. Всё таки этот мир ужасно несправедлив.
На остановке в автобус вдруг вскочил Том. Я вспомнила нашу первую встречу в этом автобусе. Тогда он сделал вид, что мы не знакомы. А сегодня вдруг поймал мой взгляд и улыбнулся - легко, почти незаметно.
Не та улыбка, за которой скрывается что-то гадкое. Просто приветствие знакомого человека.
Но внутри всё равно что‑то дрогнуло. Я не знала, как реагировать, и поспешно отвернулась к окну. Вид за стеклом помог взять себя в руки.
Когда настала нужная остановка, мы с Томом одновременно выкрикнули водителю:
- Остановите!
Мой голос прозвучал неловко, и, конечно, все в автобусе тут же повернули головы в нашу сторону. По салону прокатилась волна шёпота - не злого, а скорее удивлённого. Девушки, парни, студенты, пожилые люди - все стали свидетелями этого нелепого совпадения.
А у меня, как назло, не оказалось мелочи. Я судорожно рылась в сумке, пытаясь нащупать те самые два доллара, которые решили исчезнуть в самый неподходящий момент.
Том, похоже, переживал из‑за этой неловкой ситуации куда меньше, чем я. Он махнул рукой, привлекая мое внимание, после чего слегка кивнул в сторону двери - вроде как говорил: «Пошли, выходим».
И заплатил за нас обоих, не дав мне даже закончить поиски в сумке.
- Я сейчас верну, - пробормотала я, когда автобус отъехал.
- Не волнуйся, малая, я не обеднею из‑за двух долларов, - ответил он так спокойно, что я растерялась ещё больше.
Щёки тут же залило жаром.
Он произнёс следующие слова так просто, будто речь шла о самой обыденной вещи на свете:
- Застегни куртку, сегодня холодно.
Говорил так просто - но в голосе проскальзывала нежность. Еле заметная, почти неуловимая. И от этого мне становилось одновременно и хорошо, и страшно.
Я шёпотом поблагодарила. А он, будто ничего особенного не произошло, отвернулся и зашагал в сторону здания клуба.
Я осталась стоять с пылающими щеками и гулом в ушах, но спустя пару секунд поспешила за ним.
Дойдя до крыльца, Том распахнул двери детского клуба, и жестом предложил мне пройти первой.
- Спасибо, - улыбнулась я искренне, от души.
Он слегка улыбнулся в ответ и закрыл за собой дверь.
В раздевалке пахло детскими кремами, поношенными кроссовками и свежевыстиранной одеждой.
Мы по очереди зашли и переоделись в униформу - уже привычные практичные кофты и штаны. Моя кофта, к счастью, закрывала пятую точку, а штаны были широкими, поэтому я уже не так сильно переживала из-за внешнего вида. Да и замечания по поводу хиджаба мне перестали делать. Ма ша Аллах, чтобы не сглазить саму себя.
Мне ещё нужно было покрепче завязать свой фиолетовый шарф, поэтому я встала возле зеркала, чтобы его поправить. Сегодня он успешно сочетался с кофтой по цвету - такая мелочь, а настроение сразу чуть приподнялось.
Где‑то внутри шевельнулось странное чувство. То ли надежда, то ли просто обычное желание хоть немного побыть красивой.
Я невольно пошла за Томом - не специально, просто наши пути совпадали, и вот я уже рядом.
Он здоровался с коллегами, а я неловко подхватывала его приветствия, будто повторяла за ведущим в танцевальном классе. Всё это напоминало игру в чужие роли: улыбайся, будь дружелюбной, прячь свои тревоги подальше.
Я даже не заметила, как мы остановились у аэрохоккея в углу зала. Лампы игриво отбрасывали блики на гладкую поверхность стола. Том повернулся ко мне - в его взгляде читалось что‑то странное. То ли вызов, то ли невысказанный вопрос.
- Хочешь сыграть? - спросил он.
Голос лёгкий, но в нём явно звучало приглашение - такое, от которого сложно отказаться.
Я поспешно отмахнулась:
- Да ну, нам же ещё убирать всё надо: полы, игрушки...
- Администраторша сегодня опаздывает. Я тут уже сто лет работаю, и могу с уверенностью сказать - один день можно и без пылесоса обойтись, - усмехнулся он.
Его улыбка была такой уверенной, будто он точно знал: иногда можно нарушить правила. Просто ради одного момента.
Я вдруг вспомнила, как в прошлый раз обыграла его. Та победа странно повлияла на всё: и на работу, и на то, как мы стали друг к другу относиться. Правда, Кассандра тогда явно была не в восторге.
Я вообще не фанат соревнований, но в тот день победа подарила мне чистую, простую радость.
- Реванш? - вырвалось у меня скорее по инерции, чем из настоящего желания.
Он чуть улыбнулся - краешком губ - и, достав мини‑клюшку, протянул мне.
Я все таки согласилась.
Мы встали по разные стороны стола. Воздух от вентилятора аэрохоккея был прохладным - настолько, что волоски на руках встали дыбом.
Том взял шайбу, и игра началась. Мы отбивали её, будто были на олимпиаде, где шайбу никак нельзя упустить.
Внутри разгорался азарт - но какой‑то особенный. Не тот, когда ты рвёшься доказать что‑то окружающим. А другой - детский, чистый. Просто ради игры. Ради этого момента.
- Можно вопрос? Почему Нейтан вчера не был? - спросила я между ударами. Его отсутствие после того случая с лимонадом казалось странным.
Лицо Тома на мгновение помрачнело.
- Наверное, заболел, - ответил он, но голос звучал пусто, без эмоций.
Я не стала расспрашивать. Подумала - не стоит лезть в чужие дела. Может, и правда Нейтан заболел, и Том к его отсутствию не имеет никакого отношения.
Тем временем парень забил мне гол - одно очко в его пользу. Я ответила ударом, но желание победить уже испарилось. Теперь это была просто игра. Просто момент, который скоро закончится.
Он вдруг поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что‑то серьёзное, непривычное.
- Слушай, а ты видела видео в интернете? - начал он, словно подбирая слова.
Я насторожилась:
- Какие видео?
- Ну, про мусульман. Там... - он запнулся, переведя внимание на шайбу. - Там люди-мусульмане делают вещи, которые вообще не вяжутся с тем, как ты ведёшь себя. Будто это совсем другая религия.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. По спине тут же пробежал ледяной озноб.
Я знала, что это за ролики. Провокационные нарезки, сделанные с явным умыслом - вырвать из контекста, исказить, подлить масла в огонь. Дешёвый пиар‑трюк, за которым стояла одна цель: разжечь ненависть к исламу, посеять непонимание.
Я много раз натыкалась на такие ролики, и на все подавала жалобы. Знаю, они специально ждали нашей реакции. Хотели, чтобы мы вспыхнули, сорвались - стали лёгкой мишенью для насмешек и осуждения.
- Эм, - я постаралась говорить ровно, - ты же понимаешь, что нельзя судить о целой религии по нескольким людям?
Он вскинул брови:
- Но они говорят, что делают это во имя веры и не нарушают законы своей религии.
- А разве все христиане - фанатики, которые кричат на улицах? Или все атеисты - грубияны? - я чуть повысила голос, но тут же сбавила тон. - Нельзя брать худшее и делать из этого правило.
Он замолчал, продолжив бить по шайбе. Я не отступала, и отбивала с не меньшей силой.
- Разве я похожа на тех, кого показывают в таких роликах?
Том медленно покачал головой:
- Нет. Не похожа. Но как ты объяснишь это другим? Тем, кто видит только эти ролики?
- Рассказывать. Показывать. Быть примером, - я пожала плечами. - Я не могу отвечать за всех мусульман. Но я могу отвечать за себя. И за то, как я представляю свою веру.
Все эти видео - фейки, и не имеют никакого отношения к правильному исламу. Я не могу представить, как люди могли додуматься осквернять религию таким образом. Это низко, подло и трусливо.
Как бы я не старалась скрыть нарастающий гнев, мои удары по шайбе отражали мое состояние. Они были настолько грубыми и сильными, что я сама удивилась.
Том же молчал, следя только за шайбой. Но в его мимолётном взгляде на меня я уловила что‑то похожее на сочувствие. Наверное, он не до конца понимал всю подоплёку, но видел, как мне больно, - и, кажется, чувствовал эту боль по‑человечески.
Я вздрогнула, захлёбываясь эмоциями, вспыхнувшими из-за воспоминаний о таких ужасных людях, которых и людьми то не назовешь.
В порыве я нечаянно пнула шайбу, переборщив с силой. Она с пронзительным визгом слетела с поля и... Попала прямо по руке Тома. Точнее - по пальцам.
В зале вдруг повисла тишина - такая густая, как перед грозой.
Том схватился за левую руку, синие глаза широко распахнулись. Я ждала криков, возмущения - но вокруг лишь шепот, осторожные шаги и удивлённые перешёптывания работников.
Не думая ни секунды, я рванулась к нему. Сердце билось где‑то в горле, будто маленький барабан. Я прижимала ладонь к своему рту, не зная, что делать и как помочь Тому. А ещё ощущая дикий стыд за содеянное.
И в этот самый момент - будто по зловещему сценарию - раздался голос администраторши. Сначала едва уловимый, словно сквозь вату, а потом всё чётче, яснее:
- Так‑так‑так... Вижу, игра удалась.