Опиум |18+|

В запертой комнате Чимин сжимает ладони и учится дышать ровно, хотя воздух кажется тяжелым, как будто стены сжимаются сами по себе. Спальня обычная, как у всех людей, но в ней абсолютно угасает надежда. Сердце стучит гдето глубоко в груди, и каждый удар напоминает ему, что ребенок внутри него, его сынок, живет и дышит вместе с ним. Чимин пойман между страхом и нежностью к тому существу, которое растет внутри, и к тому, кто должен родиться из его рук и его силы.

Мысли кружатся вихрем: что, если ночь уйдет в бесконечный мрак и его сил окажется недостаточно? Чимин просит у Бога не только спасения, но и ясности: как найти путь к выходу, как сохранить ребенка, как продолжать дышать, когда страх теснит горло? В голове образ любимого мужа. Его решительность, его улыбка, его уверенность, с которой он когдато говорил Чимину, что все будет хорошо. Омега представляю, как Хосок приходит ко нему сквозь темноту, как его руки найдут чиминовы, и они вместе вернутся к жизни. Чимин держит эту надежду за горло, крепкую, как веревка, которая не даст ему упасть.

Его брат, Чонгук, совершенно другой берег в памяти. Его защита, его тихий юмор, его готовность подставить плечо, если потребуется. Омега мысленно повторяю имя брата, как заклинание, мечтая, что он придет, он найдёт путь, он не оставит его одного. Эта мысль дает Чимину слабый прилив силы, будто чьято невидимая поддержка держит его на поверхности, пока вода под ним поднимается и течет сквозь пальцы.

Чимин думает о боли, но не только боли: о выборе, который должен сделать его организм: удержать столь важную и необходимую жизнь внутри, не позволить страху сломить его. Омега чувствует с какой болью растёт ответственность за Тэхёна. Чимин говорит себе, что он не один, он вдвоем с тем, что внутри него, прямо под сердцем. Омега ищет в себе глубины, которые ещё не знал. Твердость лба и нежность сердца, хитрость рук и ясность ума, чтобы не поддаться панике. Чимин заставляет себя успокоиться и быть сильным, ведь его малыш сможет выжить, только, если омега сможет сдерживать нервы.

Каждый момент здесь и сейчас напоминает, что время идёт, дыхание становится ритмом, который не отпускает. Чимину кажется, как будто стены шепчут, что спасение возможно, и что любящие люди настанут на помощь. Чимин верит в это. В того, кого любит, в того, кто любит его, в силу жизни, которая даже в темноте ищет свет. И пока омега дышит, он держит ребенка и себя вместе, в уверенности, что они смогут вырваться из этой тьмы к исходному свету.

Чимин ложится на кажущуюся бетонной кровать и прикрывает глаза. Он представляет себя рядом с мужем, с Тэхёном на руках, в полной мире и гармонии. И обещает себе, что готов умереть, если его малыш выживет.

~~~

Фадель! - Минхо врывается в комнату, побледневший от испуга. Его глаза бегают по помещению судорожно, пока не натыкаются на столь важного человека.

Лев любит Чонгука так, как дыхание любит бытование воздуха: не умаляя судьбы, не споря с немотой взгляда, просто существуя рядом, чтобы слышать его голос в каждом шаге. Любовь Минхо не кричит, она держится за грани утра и вечерних огней, где по крайней мере можно ощутить тепло, что отзывается внутри. Это тепло не требует ответов, не требует доказательств, но делает мир ощутимее, ярче и чуть быстрее биение сердца. Минхо уже давно не помнит, как полюбил Чон Чонгука. Служа ему долгие годы, Минхо, кажется, знал всё об этом альфе. Но почему пришла эта до боли неправильная любовь - лев не понимал.

Неправильная любовь расползается по душе, как холодная полоса света в темной комнате. Минхо знает, что эти греховные чувства не безжалостно искренны, они не дают ему дышать спокойно, они требуют ответов, которых нет и не будет.

Каждое мгновение обнажает рану, которую лев пытается скрыть под крепким фасадом уверенности. Он учится жить с постоянным сомкнутым кулаком в груди, он ощущает внутри себя вялый гул, похожий на эхо из прошлого, которое не отпускает. Любовь странная и болезненная, потому что она держит его на дистанции, где он не может коснуться того, кого любит, и не может позволить себе отпустить. Это не страсть, не буря - это тягучая нота в середине симфонии, от которой не избавишься, даже если хочешь.

Он ловит каждый взгляд, каждую мелочь, как следы на стекле после дождя. Они говорят о том, чего не может быть всерьез и открыто. Минхо ловит себя на хитрой лжи, которую приходится строить, чтобы продолжать жить в привычной реальности: улыбка на трибуне, когда сердце рвется наружу; жест, который не держит руки, а держит речь на месте, чтобы не сорваться.

Неправильная любовь - это тянуться к ветру и понимать, что он не твой. Это знание, что путь к желаемому часто ведет через боль, через уколы сомнений и тихие разговоры с собой поздно ночью. Минхо учится жить с этой болью, как с чем-то знакомым: она становится частью его ритма, цветом его дня и тем, чем он дорожит, будто последнее зерно в копилке. Любимый человек на него внимания не обращает, любит другого также искренно, как лев. Но Минхо не верит или не хочет верить, что кто-то может любить так, как любит он, что кто-то может закрыться на семь замков от семьи, нормальной жизни и лёгкого дыхания. Никто не поймет, какого это: любить так, что без него не то, что жить, дышать невозможно, будто находясь под толщей воды, где акваланг приходится вырывать зубами.

И все же в глубине остается странное спокойствие. Минхо не хочет разрушать чужого счастья, не хочет красть чужие моменты, но не может прекратить. Он просто хочет быть честным с собой, позволить себе признаться, что любовь может быть болезненной и неправильной, но именно в этом несовершенном виде она учит его понимать себя лучше, чем любая идеальная история.

Однако, между строк и полупрозрачных обещаний, появляется линия лазерной возможной свободы - тонкая, почти невидимая, как пауза в музыке перед кульминацией. Она не разрушает вселенную, не ломает график судьбы; напротив, она шепчет о доверии к себе, к миру, к собственному разуму. Минхо ощущает эту лазейку, как прохладу в храме твоей памяти. Она не зовет его уйти, не требует, чтобы он оставил Чонгука, она всего лишь предлагает Фаделя, словно новое окно, за которое можно заглянуть, не разрушая существующее.

Когда Минхо думает о Фаделе, в его сердце зарождается странное чувство - не осуждение, не соперничество, а осторожное любопытство. Фадель - не враг, не идол, а человек из того же города, с тем же вкусом к тайным тропкам и к прозрачно-никому не говорящею честности.

Минхо держит в душе тихий свет надежды. Лев не может отказаться от своей истинной любви, устав его делить с временными и постоянным. Но горькое осознание, что все это было зря, бьёт по вискам. Ведь сейчас рядом Фадель - тот, кто видит его, чувствует, слушает. Минхо в моменте думает, что его Фадель это своего рода лазейка - не как акт обмана, а как доверие к неизведанному, как обещание, что каждый найдет свой шанс быть услышанным.

- Мой лев, - Фадель поднимается с кресла и улыбается приветственно, тепло, - Я не ждал Вас так рано. Я сейчас разденусь.

- Нет... - Минхо его останавливает, - Обними меня.

Фадель впервые видит предателя в таком состоянии. Он медленно подходит, аккуратно обнимает, слушая шумное дыхание. Минхо говорит без остановки, высказывает всё в точности, пугается собственных действий, и пытается найти утешение в блёклом луче света.

Фадель стоит в полумраке комнаты, где воздух пропитан ароматом дорогих духов и фальши. На его губах легкая, почти невидимая улыбка, но внутри бушует буря. Каждый взгляд, каждое прикосновение к Минхо - это пытка. Он ненавидит его, всем своим существом, всей своей преданностью идеалам, которые Минхо так легко растоптал.

Фадель каждый день ждёт, когда эта пытка, эта игра в псевдолюбовь закончится, когда можно будет вернуться к своему нормальному образу жизни, но дни, бегущие рекой, не подходят к концу. И даже сейчас, стоя в объятиях сломленного предателя, хочется бежать. И прижать его ближе. Внутри ебаное торнадо, что путает правильные мысли и те, что он так долго внушал себе для правдоподобности роли. И, кажется, игра вышла отличной, ведь Минхо, чёртов предатель, поверил. Или игры нет?

Что-то меняется. Медленно, незаметно, как лед, который начинает таять под весенним солнцем. Сначала это было лишь мимолетное сомнение, какой-то недоуменный взгляд, когда Минхо, смеясь, рассказывал нелепую историю из своего прошлого. Лев редко пребывал в хорошем настроении, но, когда был - Фадель цеплялся, как за спасительную соломинку. Но сегодня разливается тревожное чувство, когда тот, обычно такой уверенный в себе, выглядит потерянным и испуганным.

Фадель чувствует себя предателем - и своих идеалов, и самого себя. Эта двойная игра, этот маскарад, который он вынужден носить, выматывает его. Фадель должен ненавидеть, должен разоблачить, должен уничтожить. Но рука, которая когда-то была готова нанести смертельный удар, теперь робко касается плеча Минхо, и в этой близости, в этом неожиданном тепле, что начинает зарождаться, кроется страшная, пугающая правда. Фадель не может больше притворяться. Он начинает чувствовать. И это чувство, этот робкий росток симпатии, пугает его гораздо больше, чем любая опасность, с которой он когда-либо сталкивался. Придется перерубить чувства на корню и, слава высшим силам, разоблачение предателя уже близко.

~~~

- Сукин сын, - в очередной раз повторяет Чонгук, бросая окурок в пепельницу.

Хосоку бы тоже закурить. Вдохнуть едкий никотин, запуская его в глубину легких. Хосок терпкий привкус на губах обожает, по привычке облизывает после каждой сигареты, а сейчас, в столь стрессовой ситуации организм так нуждается в паре затяжек. Альфа постоянно поглядывает на пачку сигарет у Чонгука на столе, но возвращает концентрацию к экрану ноутбука, пытаясь отследить Чимина по умным часам. Он ведь совсем скоро найдет своего мужа, а тот сигареты терпеть не может. Курить нельзя, совсем.

Это похищение случилось, словно резкое затмение вокруг Хосока. Он стоит на пороге собственной ночи, что мгновенно наступает без его живительного лучика света, его солнца, его мужа, папы его сына. Воздух, казалось бы, дышится тяжелее обычного, горло сдавливают невидимые кольца и с каждой секундой всё сильнее. В руках застывает дым от мятного свечения в голове, словно мысли расправляют крылья, но не дают взлететь. Хосок пытается найти баланс между тем, что случилось пару часов назад и тем, что может сделать сейчас, и каждый вдох становится маленьким испытанием на прочность. Пальцы нервно сжимаются, напряжение прокрадывается по позвоночнику, как холодная волна. Он считает секунды, пересчитывая их вслух внутри себя, чтобы не дать хаосу вырваться наружу.

Слова исчезают в груди, и он ищет слухом голос - чужой голос, который скажет, что его супруг, его цветочек, Чимин в безопасности, что все вернется на место. Но вместо уверенности приходит пустота, затем легкое дрожание в руках, как если бы он держался за что-то недостижимое. Потревоженная тишина вокруг него становится зеркалом его собственного ужаса: Хосок видит не то, что есть, а то, чем может стать, если не найдет путь к любимому.

Хосок понимает, что время совсем не на его стороне. Он выстраивает в голове план, как собирать фрагменты информации, как расставлять знаки на карте своего бесконечного поиска. Каждая мысль - это шаг через лютый холод, через темноту, через сцепление мыслей и сомнений. Он не может позволить себе позволить себе падение - он должен держаться за реальность: Чимин был рядом, он может вернуться, и Хосок должен держаться за эту мысль, пока не найдутся ответы.

Тэхён, совсем крохотный в животе своего папы, находится в не меньшей опасности. И Хосок боится даже думать, что выжить может лишь один. Он не просто должен, он обязан спасти обоих, вернуться в прежнюю жизнь, наполненную цветами и любовью, ведь Тэхён должен прийти в лучший мир.

Похищение - темный штрих на карте их жизни, но альфа знает: если он удержится за тепло его памяти, за обещания, за каждую мелочь, которую его муж когда-то сказал, он найдет дорогу. И пока мир вокруг него кажется рушащимся, Хосок держит себя в своих руках, словно зашитый узел, который может выдержать шторм. Он медленно выдыхает, снова и снова, как настойчивый метроном надежды, и каждый вдох напоминает ему: Чимин может вернуться, и Хосок не перестанет искупать каждую секунду, пока не случится это возвращение.

- Есть! - вскрикивает Тэсок, помощник Маккои, и сразу извиняется, - Мы дали Фаделю жучки, чтобы он их расклеил, и я засёк один из них. Очевидно, что это их логово.

- Значит едем, - произносит Чонгук и подсчитывает количество людей, которое может взять, - Интересно, сколько там людей. С ходу, из доверенных лиц я могу взять лишь тридцать.

Хосок их не слушает, обвешивается оружием, цепляет на себя бронежилет. Он мужу и сыну нужен живым.

- Я могу предоставить сорок-сорок пять. Плюсом я и Тэсок, - произносит Маккоя, а Чонгук благодарно кивает с натянутой улыбкой. Намджун вообще мог развернуться и уйти, но помогает. И Шадоу ему искренне благодарен.

- У меня тоже около тридцати. Сейчас они привезут хорошее оружие со склада, будем биться напролом, - подаёт голос Юнги, и у Чонгука что-то в голове щёлкает.

- Ты не поедешь.

- Поеду, - Юнги смотрит на него с вызовом.

- Нечего омеге там делать. Перестрелки это не твоё, - подмечает Чонгук, вспоминая, как часто Юнги попадает под пули.

- Вернулись к тому, с чего начали, - под нос бурчит Юнги, явно недовольный поведением своего альфы.

- Пожениться не успели - уже ссоры, - отмечает Намджун, желая разбавить обстановку.

Чонгук подходит к омеге, хватает его за локоть и выводит из кабинета. Им нужно поговорить наедине и не отвлекать от подготовки тех, кто хочет помочь в спасении Чимина. Юнги возмущается, но Чонгук не слышит. Вообще-то, сейчас не подходящее время для разговора, но от одной мысли, что его омеге, его бесстрашной пантере, снова будет больно - Чонгука воротит.

Чонгук чувствуeт, как внутри сжимается чемодан тревоги - тяжелый и холодный. В груди стучит что-то вроде ломающихся звезд, и каждый удар напоминает ему о риске, который он желает отдать за чужую смелость. Улыбка дрожит на краю губ, уходя в тень, когда он представляет себе Юнги - непокорного, огненного, готового идти на невероятное ради того, чтобы мир стал чуть более справедливым.

Он пытается найти слова, но воздух в горле становится вязким, как стекло. В голове - массивный поток мыслей: что если Юнги уйдет и не вернется? Опять не послушается и кинется всех спасать, позабыв о себе. Что если следующий рассвет не будет для них общим, а для Юнги окажется последним? Что, если обещанного счастливого будущего так и не будет, Юнги погибнет там, на поле боя, умирая за брата Чонгука? Тревога не отпускает. Она растет внутри, превращаясь в острый, холодный клинок, что режет изнутри на части, заставляя истекать кровью, словно испуг за каждую мельчайшую деталь миновых шагов.

Чонгук вспоминает его решительность: как Юнги смотрел на него всё время, что не мог довериться, как уверенность звучала в миновом голосе, когда он говорил о долге и о том, что справедливость требует риска. И сейчас это смелость заодно становится его проклятием: Чонгук любит Юнги, и потому боится за него сильнее любого врага. Что если сердце его пантеры не выдержит этой дороги? Что если звонок посреди ночи - уже последняя весточка?

В голосе Чонгука звучит дрожь, но он подавляет ее, притягивает к себе холодную реальность: Юнги не может быть одним из тех, кого он удерживает, если он сама выбрал свой путь. Он ищет в себе опору - в памяти их смеха, в обещаниях, в маленьких ритуалах повседневности. Каждая мысль держит его на плаву, ведь Юнги выходит на арену жизни не ради славы, а ради того, чтобы мир стал чище, безопаснее - даже если цена окажется слишком высокой.

Шадоу хочется кричать, просить омегу вернуться, держать за руку, прижать к себе и не отпускать. Но он понимает, что слова здесь бессмысленны, а действия - единственный язык, которым Юнги говорит с боя, даже если знает, что каждый шаг может привести к потере. И вот он - между надеждой и страхом, между верой в минову силу и ужасом за его жизнь миром. Чонгук готов следовать за Юнги в туман предстоящего.

- И вообще ты меня не удержишь! - завершает свою речь омега, а Чонгук в вихре собственных мыслей ничего не запомнил.

Шадоу смотрит на хмурящегося Юнги, который продолжает бурчать уже себе под нос. Злится. Чонгуку не стоило указывать на то, что он омега. Шадоу притягивает свою пантеру к себе, обнимает крепко, даже чересчур. Чон зарывается в его макушку носом, глубоко вдыхая любимый аромат.

- Держись рядом со мной. Не отходи ни на шаг, - произносит Чонгук и слышит лживое обещание. Не потому, что Юнги не умеет держать ответ за свои слова, а потому, что омега просто рванёт в самую гущу на автомате, если увидит в этом необходимость.

~~~

- Мой лев, едут, - произносит кто-то из охраны, и Лев хмыкает, отмахиваясь ладонью.

Минхо разравнивает белый порошок своей кредиткой и, наклонившись, внюхивает всю дорожку сразу. В носу легонько покалывает, но это ничего. Чимину снова тычут холодным дулом в висок, и он всхлипывает, обнимая живот руками. Лев матерится под нос из-за того, что его отвлекли от долгожданной эйфории.

- Эх, Чимини, тупая ты шлюха, как же ты меня заебал реветь, - Минхо подходит ближе, целует Фаделя, что удерживает омегу на месте, в висок, а Чимину всё страшнее, - Или ты так на жалость давишь? Муж тебя хреново трахает, хочешь снова мой член? - Минхо сам смеется со своих подколов и отходит.

У Чимина коленки трясутся, а малыш, чувствуя нервы папы, пинается чересчур сильно. Омега чуть выдыхает, когда давление на висок уменьшается. Фадель, кажется так его зовут, держит омегу на прицеле только тогда, когда смотрит его глава.

Минхо ощущает, как воздух вокруг сжимается, будто стены дышат вместе с ним, и каждый вдох становится испытанием на прочность. В груди пульсирует тяжесть, словно камень, который медленно опускают в водоворот чернил. Момент близости к победе - он уже почти касается её пальцами, но что-то внутри него кричит: не троньte её, не доверяй себе, не верь глазам. И вот тень сомнения скользит по коже, как холодный металл, просачивается в мысль, что всё это розыгрыш судьбы, что он всего лишь на одну секунду ближе к краю, а дальше - пустота, где звучит только эхо его собственных ошибок.

Его разум, который любит лабиринты и ложные развилки, ищет выход в одну мелодию. Победа близка, победа реальна и заслужена, вед всё это ради любви, ради Чонгука, его господина. Но психика бросает искры недоверия: искажённая реальность вызывает улыбку над её собственной иллюзией, а затем заставляет повернуть взгляд на то, чем он так и не стал владеть. Минхо слышит аплодисменты, но они сладко-звонкие, как чужие голоса, и он боится, что их нельзя будет распознать в темноте. Внутренний монолог ведёт себя как яростная рефлексия - лев продолжает считать себя победителем, ведь психический шторм подсказывает, что победить можно не здесь и не сейчас, а в каждом утре, в каждом шаге, который делает вопреки страху.

Его рассекреченность - не просто событие, а новое зеркало. Каждый взгляд в зеркало становится игрой теней. Он учится жить в этом шепоте: «ты близок», «победа твоя», - и каждый раз под неё подталкивает невидимая рука сомнения. Но Минхо остаётся уверенным в глубине своей драматической правды - победа ещё впереди, и мир отпружинивает от него не в силу слабости, а потому, что он ещё не достиг того ритма, который сможет удержать её в руках без дрожи. Так Минхо идёт сквозь шум и пустоту, веря, что крошащаяся реальность всё же укротится под его внимательным глазом и станет тем самым финалом, который он так тщательно выстраивал в своей голове.

Когда помещение заполняется кучей лиц, небольшим отрядом, Минхо даже не двигается с места.

- Чимин, я здесь! - вскрикивает Хосок, привлекая внимание своего мужа, и выдыхает. Чимин снова плачет, но уже от облегчения.

- Говори, что хочешь взамен моего брата? - Чонгук пытается быть спокойным, но заплаканный братик выглядит так испуганно, что сердце сжимается до боли. Минхо смеётся неадекватно громко и несдержанно, словно обезумел.

- Придётся выбирать, Чонгук. Либо твой любимый братик и племянник, либо псевдолюбимая шлюха Юнги, - Минхо потирает свой пистолет и улыбается, - Я поясню. Если ты решишь оставить шлюху при себе, то Чимину вышибут мозги мгновенно - и ты лишишься драгоценного братца, и племянника, - Чимин шумно всхлипывает, а Хосок пытается найти лазейку, чтобы подобраться ближе, - А если ты выберешь Чимина, то я убью Юнги, встану во главе его клана и буду дальше тебе служить и согревать твои ночи вместо этой девственной дырки, которая ничего не умеет. А я всё умею, Чонгук.

- На кой чёрт мне предатель в своих рядах? - продолжает пытаться договориться Чонгук.

- Я не предатель, - чересчур искренне говорит Минхо, будто реально не понимает, - Я же всё это ради тебя. А Юнги тебе мешает, он тебя портит. Как нам было хорошо вместе, когда мы, нанюхавшись, откисали в джакузи? А наши ночи напролёт, разве Юнги может сделать также, как я? Он ничего не понимает, ничего не умеет... - Минхо пожимает плечами, продолжая ходить из стороны в сторону, и даже не замечает, как его окружают, - Разве кто-то трахается лучше меня?

Один из охранников Минхо стреляет первым, защищая своего главу. Каждый берёт свое оружие и наставляет на противника, отвлекаясь на тишину. Кто-то из людей Маккои ничком падает на бетонный пол, и раздаётся трель выстрелов. Фадель, заметив Хосока, вталкивает ему в руки омегу и, сняв пистолет с предохранителя, очень аккуратно, чтобы глава не заметил, постреливает в «своих же».

Чимин в объятиях мужа успокаивается. Автоматная трель так не пугает, когда рядом он. Хосок оставляет мужа в укрытии и осматривает бегло, то и дело отвлекаясь. Он отстреливается от приближающихся чужаков и понимает, что привлекает много внимания к Чимину. Хосок стягивает с себя бронежилет и дает омеге.

- Используй, как щит, -Хосок вытаскивает второй пистолет, проверяет магазин и передаёт мужу, а также отдаёт свой телефон- Защищайся. И надо вызвать скорую - раненых будет много, чтобы доехали как можно быстрее, обосновался, блять, за три пизды от города...

- Хосок, - дрожащимголосом зовёт омега, протягивая мужу обратно бронежилет, - Надень...

- Нет, я живучий, а тебе надо две жизни защищать, - Хосок целует мужа в лоб, - Всё быстро закончится, и мы будем в безопасности.

Хосок поднимается,последний раз глянув на мужа и погладив его живот. Чон рвется в бой, глазами ища Юнги. Город словно затаил дыхание. Приближающаяся ночь окутывает кварталы холодной дымкой, и в узких переулках мерцают огни, как язвы на коже большого организма. На улицу выходит тишина, затем она прерывается резким шипением -выстрелы ударяют в камень стен, разрывая ночь на сны и яви. Пепел тревоги поднимается с асфальта, стелется кромкой, заполняя щели между ушами и сердцем. Звук выстрелов рождает в воздухе волны небесные, которые, подобно лезвиям, режут молчание. Разрывы тихие и громкие одновременно: один стекает по стене, другой щелкает в дверях, третийразносится над крышами как злая песня. Где-то смещается траектория, и пламя огня кидает красноватый отпечаток на кирпичи - временная метка боя, как отпечаток когтей на стекле. Дым поднимается змеёй,проламывая ларинговые нити ночи, и каждый вдох становится испытанием натерпение. В темноте мелькают силуэты, сдвигаются фигуры, будто шахматные фигуры, вынужденные к хитрой перестановке. Тактика каждой из сторон - холодная, расчётливая: каждый блок, каждый поворот, каждый зигзаг - шаг ближе к контролю над территорией и страхами людей, живущих в городе. Стрельба напоминает барабанную дробь, которая неуловимо прибивает время к земле. Где-то раздаётся командирский голос, но слова растворяются в грохоте - команды выше слуха, понятные лишь тем, кто держит рукоять и слушает пульс города. Стены отражают искры, как маленькие звездочки, которые потом гаснут, оставляя только запах пороха и металла.

Перестрелка продолжается не как хаос, а как хореография силы и власти: каждый челнок жеста, каждый выдох, каждый поворот головы - все в стремлении забрать контроль у противника и удержать ту сферу влияния, что держится на границе между страхом и верой в свою неприкосновенность. Временная пауза приходит с каждым прожитым моментом, и кажется,что мир остановится между двумя огнями - но ночь дышит, и бой продолжается,пока не разорится тишина, либо пока один из кланов не выберется из неё сильнее, чем был прежде.

У Юнги последний патрон,и нет запасных. Он злится сам на себя, что не послушал, отбился от Чонгука. За сомнительным укрытием долго высидеть не выйдет, и Юнги пытается найти выход. Ничего не остаётся , и омега вылезает, бежит к следующему укрытию. Ищет Чонгука, но не ради помощи, а чтобы узнать, что все в порядке. Минхо улыбается, растирая чужую кровь по лицу. Он приближается к вышедшему, наконец, омеге и целится в него так, чтобы не просто убить, а нанести максимум боли. И он выпускает пулю, но она находит не то тело. Хосок кидается вперед, отталкивая омегу. Юнги падает, ударясь сильно головой и тут же отключаясь, а альфа сгибается от встречной пули из-за чего свой выстрел тоже попадает не в того.

- Сука, - Хосок зажимает место ранения на животе и сгибается сильнее от сверлящей боли, - Говорили, что молния не попадает в одно место дважды, пиздеж.

Хосок зажимает рану сильнее, зная, что с такой уже выкарабкивался. Он подползает к Юнги, чтобы его защитить, но в моменте застывает, чувствуя как пули разрывают его тело. Две в районе плеч, какая-то шальная в позвоночник и ещё одна в бедро. Кто-то спустил в него полмагазина, и Хосок падает на пол рядом с омегой, но продолжает стрелять не в попад, пытаясь отбиться.

Хосок ощущает падающий мир в первую секунду после ранения: как холодная волна пронзает кожу и расправляется по телу, будто тонкая струна оборвалась внутри. Боль не просто сигнал - она становится движком внимания, концентрируя каждую мысль вокругодного вопроса: «жив?» В этом мгновенном шоке время тянется нитью, и каждый вдох будто вырезан лезвием, редактируя дыхание до отрывков плаха и послевкусия железа.

Кровь входит в раны кактревожная река, и кровь сама по себе становится ощущением, которое не умещается в теле: тепло, потом холод, затем забытьё. Сердце стучит тяжелее, словно пытается вырваться из груди, и каждый удар - маленький гул боли, который отбивает ритм и заставляет думать только о выживании и очередности действий: найти укрытие, остановить кровь, понять, что именно произошло, но, главное, защитить Юнги. Голова кружится от потери крови и адреналина; виски стягивает давление, слух становится резким, чтобы уловить любой шорох вокруг. В такие моменты страх меняется на холодную сосредоточенность: страх исчезает, когда нужно принять решение, и появляется ясность, как будто мозг смещает фокус с боли на цель выживания. Однако ранения притягивают к себе мысли о будущем: что останется после боли, каким будет путь к излечению, какие шаги помогут снова стать целым.

Когда боль немного стихает, появляется чувство усталости
и пустоты: тело будто уменьшилось в размере, а энергия уходит в глубины. Но где-то в глубине сознания продолжает мерцать мысль о том, что можно продолжать. Шаг за шагом, вдох за вдохом - и раны станут не только точками боли, но и знаками того, что человек был здесь и выжил.

Хосок стреляет в предателя, но тот так вовремя отступает вправо, и пуля попадает в другого. Прямо в сердце, которое Фадель сам себе выкручивал, запрещая чувствовать что-то не то. Фадель оседает на колени, заваливается на бок и злится, что настолько слаб. Минхо подбегает к нему и садится на колени рядом, зажимая рану своей рукой, а второй сжимает ладонь любовника.

- Дыши медленно, тебе нельзя умирать, ведь только ты меня люби...

Минхо не договаривает. Фадель приставляет к его голове свой пистолет и стреляет в висок. При таком выстреле выжить почти нереально, но Фадель стреляет еще раз, выпуская около четырех пуль в голову предателя. Минхо падает с открытыми глазами с лужу своей крови, но Фадель его руку не отпускает. Придвигается чуть ближе, чувствуя, что неизвестная тяжесть давит на грудь и веки. Альфа из последних сил сжимает ладонь любовника и закрывает глаза, уплывая в объятия смерти.

Намджун сцепляется с тремя амбалами, что выбивают единственное оружие из рук. В рукопашку Ким отбивается от двоих, но, когда вспоминает о третьем, уже ничком падает на землю. Одна пуля, всего одна, но попавшая так точно в верхнюю часть лба сбивает. Намджун больно бьётся об бетонный пол и чувствует невыносимый холод. Место выстрела немеет нещадно и даже не болит первые мгновения. Лишь затем приходит разрывающая боль. Намджуну думать больно, но в голове на автомате всплывают образы мужа и детей. Маккоя улыбается сквозь боль. Вот оно как, умирать. Намджун закрывает глаза под стихающую трель выстрелов и приближающиеся сирены. Образ мужа и детей никуда не исчезает, и Намджун только благодаря этому пытается продержаться подольше.